Эпилог

Освобождение из темницы произошло очень резко. Буквально на следующий день ко мне ворвался Кондратий с широко распахнутыми глазами, тяжело дыша. Он широко улыбнулся и воскликнул:

— Барышня, выходите, вы свободны!

Я несколько мгновений смотрела на него, не веря тому, что он сказал.

— Разве такое возможно? Так быстро? — прошептала я.

— Скорее, вас уже ждут! — он засуетился, махнул рукой.

Я лихорадочно огляделась, схватила свои немногочисленные пожитки и выскочила в коридор. Бежала вперёд, не чувствуя пола под ногами. Неужели правда? Или я сплю? Меня освобождают? По-настоящему?

Я даже обернулась к Кондратию, чтобы ещё раз убедиться, что всё это не сон.

Он поспешно закивал:

— Да, вы свободны. Распоряжение начальника тюрьмы. Идите же!

В полном восторге я миновала последнюю стражу и выскочила наружу.

Первое, что бросилось в глаза, — неподалёку стояла огромная карета. А возле неё… ожидал Григорий.

Увидев меня, он улыбнулся и зашагал вперёд. Мне даже показалось, что он сейчас сорвётся с места, побежит и заключит меня в объятия. Но он резко затормозил, буквально вплотную ко мне.

Его гладко выбритое лицо сияло. Мягкие черты были словно освещены изнутри, а в синих глазах светилось такое обожание, что сердце моё сжалось от счастья и боли одновременно.

— Варварушка… — пробормотал он, голос его был полон трепета.

Я видела, как он с трудом сдерживает себя, как всё его тело напряжено от желания обнять меня. Но он поступал разумно. Я всё ещё была чужой женой. А в этом мире статус и репутация значили слишком многое.

— Пойдёмте, Варвара, — тихо сказал он. — Я отвезу вас в лучшее место.

Я удивлённо моргнула. Он не собирался везти меня в поместье Александра. И слава Богу — я и сама туда не хотела. Спешно выговаривая слова, попросила:

— Я бы… я бы хотела заехать в приют. К детям.

Григорий тут же оживился, закивал:

— Конечно. Ваши дети заждались. Я бывал у них каждый день.

Удивилась. Думала, он слишком занят делами, ведь ни разу не приходил ко мне.

Странно, но в груди защемила лёгкая, иррациональная обида. Я опустила глаза, смутилась. И Григорий, словно почувствовав моё разочарование, поспешил оправдаться:

— Простите меня, Варвара, что не был рядом всё это время. Просто… у меня не хватало сил видеть вас там, в темнице. Моё сердце рвалось на части. Я боялся, что в гневе натворю бед. Мне нужен был трезвый ум и холодная голова, чтобы продумать план. А ваши страдания… они вызывали такой гнев, что я мог совершить нечто безрассудное.

Он украдкой взглянул на меня в поисках прощения.

Я улыбнулась. Его объяснение было таким искренним и трогательным.

Григорий облегчённо выдохнул и даже рассмеялся — коротко, с чуть смущённой радостью.

Через несколько минут карета покатила нас по мостовой, подпрыгивая на ухабах. В какой-то момент молодой человек вдруг рывком притянул меня к себе и крепко обнял.

— Варварушка… — прошептал он мне на ухо. — Спасибо. Спасибо, что доверились мне. Спасибо, что вы существуете.

Я рассмеялась, счастливо и легко.

— За то, что я существую, спасибо Богу, — ответила радостно. — А доверие… доверие вы заслужили, Гриша.

Он покраснел, засмущался, отпустил меня, снова украдкой взглянув в глаза.

Я видела в его лице усталость — тяжёлую, как у солдата после долгой битвы. Видела бремя всех событий последних недель.

Моя душа рвалась к нему навстречу, но я понимала: я всё ещё чужая жена. И пока не имею права выражать свои чувства слишком открыто. Однако Григорий снова удивил меня.

Он вдруг крепче сжал мою руку, наклонился ко мне так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах, и прошептал:

— Варвара, я умоляю вас… расторгните этот брак. Станьте моей женой как можно скорее! Я готов на всё ради этого. Прошу вас…

Мои брови взлетели вверх от неожиданности. Вот это предложение!

Если бы я была барышней этого мира, то, наверное, смутилась бы, покраснела и отвела глаза. Развод с целью повторного брака здесь выглядел вопиющим. Вряд ли бы даже князь Яромир поддержал такую идею…

Но я не дитя этого мира.

Я выросла там, где чувства ценятся выше приличий.

Поэтому я прямо посмотрела Григорию в глаза и спокойно ответила:

— Я согласна. Как только — так сразу.

Молодой человек несколько мгновений смотрел на меня, не веря своим ушам. А потом его лицо осветилось такой искренней радостью, что мне захотелось расхохотаться. Ну до чего же он милый!

— Это правда? Вы согласны? — почти шёпотом переспросил он.

Моя улыбка стала ещё шире.

— Конечно, согласна. Большего счастья для меня в этом мире нет.

Григорий осторожно взял мою руку и прижал ее к своим мягким губам. И в этот миг я поняла: все страдания были не напрасны. Всё встало на свои места.

Я — на свободе.

И я — рядом с тем, кого выбрало моё сердце.

* * *

Карета остановилась у знакомого крыльца. Сердце забилось где-то в горле, когда я увидела родные стены, потрёпанную вывеску, кривой заборчик. Всё это было так бесконечно дорого.

Я едва дождалась, пока Григорий спрыгнет с подножки и протянет мне руку. Схватив его ладонь, я выскочила наружу, не чувствуя под собой земли.

Стоило мне только ступить на крыльцо, как дверь распахнулась.

И тогда я увидела их.

Гурьба детей бросилась ко мне с радостными восклицаниями. Они бежали, расталкивая друг друга, крича, смеясь, плача.

— Мама Варя! — закричал Ваня, его звонкий голос задрожал от слёз. Он первый вцепился в меня, прижался к моим ногам тощим телом и уткнулся лицом в живот. Я почувствовала, как он начинает сотрясаться в рыданиях.

— Ванечка… родной мой… — я обняла его обеими руками, прижимая к себе, ощущая, как на мою одежду падают его горячие слёзы счастья.

Вторым был Харитон. Подросток уже почти догнал меня в росте, но сейчас выглядел совершенно по-детски. Его лицо светилось радостью, хотя губы подрагивали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мы знали! Мы верили! — сказал он, крепко обняв меня за плечи.

— Я тоже верила, — выдохнула я, глотая ком в горле.

Потом — ещё руки, ещё лица. Крошечные ладошки тянулись ко мне, тёрлись о моё платье, обнимали, цеплялись за юбку. Дети смеялись и плакали, а я стояла среди них, поглощённая этой волной любви и счастья, и не могла сдержать слёз.

Я подняла глаза и увидела Марона.

Он стоял чуть поодаль, сияя, как медный самовар. Его лицо расплылось в широчайшей улыбке. Он прижал кулак к груди и слегка поклонился, как рыцарь на службе.

— Госпожа Варвара, — торжественно произнёс он. — Добро пожаловать домой.

Рядом с ним стояла Зося. Её глаза были красными от слёз, и она судорожно стискивала руку Марона. Но держалась — изо всех сил держалась. Только губы подрагивали.

— Зося… — я протянула к ней руку.

Она кинулась ко мне, обняла, спрятала лицо на моём плече. Я гладила её по спине, чувствуя, как мокрое пятно расползается по ткани.

— Всё хорошо… теперь всё будет хорошо… — шептала я.

Я не знала, сколько времени мы так стояли. Мне казалось, что я в раю. Что все муки, весь ужас, всё горе, через которые я прошла, были нужны только для этого мгновения.

И вдруг я услышала за спиной тяжёлые шаги.

Обернувшись, увидела Дмитрия Лавринова.

Он замер на пороге, уставившись на меня так, будто перед ним возникло привидение.

Его лицо побледнело, глаза широко раскрылись.

— Варвара Васильевна?.. — хрипло выдохнул он, подходя ближе, как человек, не верящий собственным глазам.

Он схватил меня за плечи, сжал, будто боясь, что я растаю, исчезну.

— Как? Как вам это удалось? Что произошло? — он засыпал меня вопросами, голос его срывался от волнения.

Я чуть повернула голову и кивнула в сторону.

Григорий стоял неподалёку. Он молча наблюдал за нашей встречей, улыбаясь — той счастливой, мальчишеской улыбкой, которую я уже обожала.

Он поймал мой взгляд и весело кивнул.

Доктор обернулся, проследил за моим жестом — и, увидев Григория, ошеломлённо выдохнул.

— Ах вот оно как… — только и сказал он, качая головой.

Я смотрела на них обоих — на строгого, всегда сдержанного Лавринова и на светящегося радостью Григория — и чувствовала, как в моей груди расцветает нечто новое. Тёплое, глубокое чувство. Ощущение, что я имею настоящую семью, которую сама себе выбрала. Семью, которую мне послал Бог во время испытаний.

Вокруг всё ещё смеялись дети. Маленький Ваня продолжал держаться за мою юбку, уткнувшись в неё носом. Харитон защищал меня от слишком пылких объятий малышей, оттесняя их аккуратно и не грубо — как настоящий старший брат. Марон и Зося стояли рядом, словно непоколебимые стражи.

И я знала: теперь всё будет иначе.

Я свободна.

Я дома.

И я больше не позволю, чтобы кто-то разрушил это счастье.

* * *

Поздний вечер окутал приют мягкой, почти сказочной тишиной. За стенами ветер шуршал в голых ветках, редкие капли дождя шлёпали по подоконникам, а в доме царила уютная полутьма, сквозь которую пробивался тёплый свет лампы.

Дети давно уже спали. Я заглянула к каждому, укрыла одеялами, поцеловала в макушки — и сердце наполнилось тем особенным теплом, какое даёт только счастье.

Мы сидели втроём на кухне — я, доктор Лавринов и Григорий. На столе стояли пустые тарелки — остатки ужина, а перед каждым из нас — чашки с горячим чаем. От них поднимался пар, в воздухе витал аромат мёда, трав и печёных яблок.

Мы разговаривали тихо, лениво, как общаются люди, которые пережили бурю и теперь наслаждались редким моментом покоя.

Сначала обсуждали освобождение, вспоминали, как всё случилось — словно не верили до конца. Лавринов снова и снова качал головой, искренне удивляясь.

— Такое чудо! Такое невероятное везение! — говорил он, задумчиво покручивая чашку в руках.

Я улыбалась, но в глубине души прекрасно знала: чудо не само свалилось с неба. Его выстрадали, его выстроили шаг за шагом. Кто-то попротил себе немало крови, прежде чем я вновь оказалась на свободе.

Разговор плавно перешёл на другое. Пили чай, вспоминали детей, смешные случаи в приюте. Но потом, как это часто бывает в часы откровенности, Лавринов вдруг наклонился вперёд, облокотился на стол и спросил:

— Но, признаюсь, всё равно не понимаю… Как вам это удалось, Григорий Александрович? — в его голосе прозвучала искренняя, почти детская любознательность.

Я замерла, сжимая чашку обеими руками.

Григорий опустил взгляд. Казалось, он собирался с мыслями, обдумывал — говорить или промолчать.

Глубоко вздохнул.

— Видите ли… — начал он негромко. — Моё положение несколько… весомее, чем кажется.

Я следила за ним с замиранием сердца. Признается ли он? Сейчас? Здесь?

И он признался.

— Я не просто человек без рода и племени, как вам казалось. На самом деле… я — племянник князя Яромира…

Повисла тишина. Густая, тяжёлая, ошеломляющая.

Доктор Лавринов моргнул, очевидно услышав нечто невероятное.

— Что?! — наконец выдохнул он. — Так мы же с вами… так вы же… да как такое может быть?! Вы же простой парень! Вы… вы… вы же, извините, штаны-то какие носите! — он всплеснул руками.

Я не выдержала и прыснула в кулак от смеха.

Григорий, всё ещё смущённый, покраснел, но улыбнулся.

— Да, — сказал он, почесав затылок. — Это правда. Одежда у меня простая, привычки тоже. Я никогда не стремился блистать в обществе… Это было моё решение. Жить по-другому. Подальше от балов и интриг.

Доктор смотрел на него, широко раскрыв глаза, потом хлопнул ладонью по столу.

— Да это ж надо! — воскликнул он с каким-то детским восхищением. — Вот так сюрприз! Я думал, вы сын зажиточного торговца какого-нибудь или, в крайнем случае, мелкопоместного дворянина. А тут — княжеская кровь!

Он расхохотался, искренне, заразительно, так что я не удержалась и засмеялась вместе с ним.

Смех прокатился по кухне, пронёсся под потолком и растаял в тёплой ламповой тишине.

Я смотрела на них — на строгого доктора с усталым лицом, на Григория с его смущённой, но счастливой улыбкой — и почувствовала вдруг, как радость захлестнула меня целиком. Это были мои люди. Моя новая семья. Те, кто был рядом не из долга, не по приказу — а по любви.

Мне не нужно было больше воевать и отстаивать свои права. Всё плохое осталось позади.

Я дома.

Я среди тех, кто любит меня и кого люблю я.

Подняв чашку, я улыбнулась и тихо сказала:

— За нас.

Григорий кивнул, его глаза сверкнули.

— За нас, — повторил он.

И доктор Лавринов, всё ещё посмеиваясь, поднял свою чашку:

— За новых друзей. За настоящую семью.

И в тот вечер мне казалось, что нет на свете ни одной беды, которую мы вместе не сможем преодолеть.

* * *

Григорий уехал поздно ночью, оставив после себя ощущение тепла и заботы. Я осталась ночевать в приюте, среди родных стен, под бормотание спящих детей и слабый скрип половиц.

Утром, когда первый тусклый свет пробился сквозь окна, я уже была на ногах. Мне предстояло последнее дело — вернуться в поместье Александра, забрать свои вещи и объявить о разводе.

Дорога показалась бесконечной. Карета медленно катилась по влажной мостовой, и на сердце с каждой минутой становилось всё тяжелее.

Когда я ступила на крыльцо дома, в котором ещё недавно жила, меня сразу окутала странная атмосфера. В поместье царила холодная, глухая тишина. Слуг нигде не было видно. Казалось, сам воздух здесь сгустился от неясной тревоги. Шторы были задёрнуты, ковры приглушали шаги, а из дальних комнат не доносилось ни звука.

Я поднялась по лестнице, ни с кем не встречаясь, будто стала для этого дома призраком. Открыла дверь в свою комнату — всё было так же, как я оставила. Аккуратно сложенные книги на столике, в шкафу — несколько простых платьев, пара медицинских справочников. Мои пожитки можно было уместить в две сумки.

Я не задерживалась. Всё происходило без лишних чувств, как будто я убирала за собой последние следы пребывания в этом доме.

Когда вещи были собраны, я спустилась вниз и направилась в кабинет Александра.

Дверь была приоткрыта. Я постучала и вошла.

Он сидел за своим массивным столом, уставившись в одну точку. Возле локтя стоял недопитый бокал с вином. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, взгляд казался потухшим.

Я шагнула вперед, и он медленно поднял на меня глаза.

— Ты пришла… — его голос был хриплым, надломленным.

Я молча кивнула.

Он провёл рукой по лицу, словно стряхивая с себя груз мыслей.

— Из-за этой чёртовой Елизаветы у меня теперь куча проблем, — начал он, хрипло усмехаясь. — Скандал, слухи… теперь ещё и суды начнутся… Я не знаю, как всё это пережить…

Я слушала молча, чувствуя странную смесь жалости и обиды. Он так и не научился сострадать. Под ворохом собственных проблем он не видел никого и ничего.

— А ты… — он горько усмехнулся, — ты смогла победить. Я тебя поздравляю…. Я знал, что ты найдешь себе достойного защитника, только не думал, что им окажется сама княгиня. Мое восхищение, Варвара…

Александр на самом деле не радовался обо мне. Его слова дали понять: он посчитал свое положение более непростым, чем моё, хотя он оказался всего лишь банкротом, а я сидела в темнице. Есть такие люди: они всегда несчастнее, чем все остальные вокруг, поэтому рассчитывать на их помощь нельзя…

Он сетовал на весь мир: на Елизавету, на меня, на свою судьбу, на людей вокруг. Всё, что происходило с ним, казалось ему обидным и несправедливым. Он жалел только себя…

Я медленно подошла к дивану у стены и села.

— Александр, — сказала я спокойно. — Тебе нужно начать всё с чистого листа. Возможно, отправиться в путешествие. Или поставить перед собой более простые цели. Не думать о чужом мнении. Найти что-то своё… — да, я не собиралась обличать его в эгоизме. Зачем? Он не изменится. Александр себя даже НЕ ВИДИТ! Я лучше дам ему хороший совет…

Он поднял на меня взгляд. В этом взгляде на мгновение мелькнуло раздражение.

Как будто моё спокойствие его разгневало.

Я поняла, что пришло время сказать главное.

— Александр, — выдохнула я, — я требую развода. Нам обоим так будет лучше.

Он дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Челюсти крепко сжались, руки вцепились в подлокотники кресла.

— Почему это вдруг? Потому что я стал нищим??? — этот вопрос был вызовом.

Я покачала головой.

— Нет, — сказала тихо. — Я ухожу потому, что мы с тобой слишком разные. Потому что у нас с тобой нет общих дорог. То, что для меня неприемлемо, для тебя — возможно. Наш брак был ошибкой…

Я сделала паузу, давая ему время осознать смысл слов.

— Теперь тебе не нужно бояться проблем с Демидовыми. Причина, из-за которой ты женился на мне, аннулирована. Всё. Мы свободны…

Он сидел, не шевелясь, похожий на каменную статую. Но, несмотря на его неподвижность, я видела — внутри мужчины бушевал шторм.

— Давай не будем становиться врагами, — продолжила я мягко. — У тебя всё получится, если ты попробуешь жить проще. Стань ближе к людям. Стань искреннее. Тогда многое изменится.

Он всё так же молчал. Ни словом не возразил. Ни жеста не сделал, чтобы остановить меня.

Я поднялась.

— Мне жаль расставаться на такой ноте, — сказала я. — Но по-другому нельзя.

Посмотрела на него последний раз.

— Бумаги для развода принесёт законник. Не упорствуй. Нам не по пути. Тебе нужно попробовать сделать следующий вдох. А я не буду мешать.

Я развернулась и пошла к двери.

Он меня не остановил.

Я вышла из дома с лёгкостью, которую не испытывала давно. Казалось, с каждым шагом я сбрасываю с себя цепи, обрываю невидимые нити прошлого.

Оглянувшись на пустое крыльцо, я поняла: сюда я больше никогда не вернусь.

И действительно, больше у меня не было ничего общего с этим домом.

Я была свободна.

И впервые за долгое время шла вперёд, не оборачиваясь.

* * *

Прошло несколько месяцев, и жизнь изменилась так стремительно, что, оглядываясь назад, я сама едва верила всему произошедшему.

Александр был вынужден продать поместье. Бремя скандала, долги и обрушившаяся репутация сделали своё дело. Он уехал к каким-то дальним родственникам в соседнее княжество. Жить с родителями не захотел — слишком был горд для этого. В столице тоже появляться не осмелился: там его ждали насмешки и косые взгляды. Так Александр исчез из моей жизни окончательно, оставшись лишь в воспоминаниях…

Над Елизаветой состоялся суд.

Её признали виновной в убийстве Натальи и в ряде других преступлений. Следствие шло долго, тщательно, и в его ходе всплыли поистине ошеломляющие факты. Её приговорили в пожизненному принудительному содержанию в психиатрической лечебнице…

Оказалось, что продажный чиновник, Аркадий Васильевич Шоркин, действительно помогал Елизавете сфабриковать обвинение против меня. За щедрые подарки и обещания он не только закрывал глаза на несостыковки, но и давил на дознавателей, чтобы дело против меня продвигалось быстрее. Его арестовали и предъявили обвинение. Это стало громким событием в столице.

Вскрылось также, что некий лекарь Шаромский, некогда входивший в комиссию самых знаменитых врачей княжества, все эти годы поставлял Елизавете запрещённые препараты — вещества, вызывающие изменения в психике. За эти лекарства она платила огромные деньги. Именно благодаря им она могла поддерживать своё внешнее благополучие, скрывая безумие, которое давно пустило корни в её душе. Шаромского посадили в темницу, и ему грозила смертная казнь за торговлю запрещёнными средствами и участие в преступном сговоре.

Тем временем жизнь в приюте зацвела.

Мирон и Зося поженились — тихо, без пышности, но с такой искренней радостью, что каждый, кто был на их скромной церемонии, не мог сдержать слёз. Они стали настоящими опорой и сердцем нашего дома.

Приют был расширен. Благодаря поддержке Виктории Николаевны и нескольких благотворителей, которых привлёк Григорий, мы смогли отстроить новое крыло для девочек и открыть лечебный корпус для больных детей. Теперь в стенах приюта всегда звенели детские голоса, пахло хлебом и мёдом, а в классных комнатах занимались ребята, которые прежде даже мечтать не могли о науках.

Что до моего развода — он был оформлен без участия Александра. Все формальности уладили через представителей.

Григорий, конечно, не хотел ждать. Он предлагал сыграть свадьбу через месяц — «чтобы скорее начать новую жизнь», как он говорил, смеясь и прижимая мою руку к своим губам.

Это, конечно, был нонсенс.

Общество взорвались бы от негодования, если бы мы так поступили. Князь Яромир, как я и ожидала, не разрешил этого. Но предложил удивительное: отправиться на полгода в соседнее королевство, обвенчаться там тайно, а затем вернуться и сыграть здесь другую свадьбу — как подобает приличным людям.

Я была изумлена великодушием князя. В его глазах читалась не только забота о приличиях, но и подлинная симпатия к нам обоим.

Мне ужасно не хотелось оставлять детей. Каждый их взгляд, каждый обнимавший меня пальчик будто умолял остаться. Но и Григорий не должен был ждать ещё полгода — он столько уже сделал для меня, столько вынес.

Взвесив всё, я приняла решение.

Поручила приют Мирону, Зосе и доктору Лавринову. Знала — в их руках наш дом будет в надёжности и любви.

И мы с Григорием всё-таки уехали.

Уезжая, я стояла на крыльце, глядя, как дети машут мне платочками, Зося украдкой вытирает глаза, а Мирон приобнимает её за плечи. Лавринов улыбается мне своей редкой, тёплой улыбкой.

Я махнула им рукой, чувствуя, как сердце разрывается на части.

Утешала себя мыслью, что обязательно вернусь.

А сейчас — впереди нас ждала новая жизнь.

Чистая, как свежий ветер за стенами приюта…

* * *

Прошло совсем немного времени с той минуты, как мы с Григорием пересекли границу соседнего королевства.

Наша жизнь теперь начиналась с простых вещей: с медленных прогулок по незнакомым улочкам, с неспешных разговоров у каминов в старых постоялых дворах, с утренних чашек крепкого чая, когда за окнами клубилась белая дымка тумана…

Иногда я ловила себя на том, что просто стою на пороге, вдыхаю прохладный, пахнущий листвой воздух и не хочу ничего менять.

Всё было до странности просто. И оттого бесконечно ценно.

Григорий смеялся, как мальчишка, когда я читала ему вслух местные газеты с забавными историями. Он тянулся ко мне руками в полусне, не желая отпускать ни на минуту. Он бесконечно терпеливо учился новым заботам — будь то починка расшатанных ставен или приготовление простого обеда на двоих.

Да, мы делали вид, что незнатные и небогатые, чтобы просто ЖИТЬ…

Иногда вечером, когда мы сидели рядом, его рука, сильная и тёплая, находила мою ладонь без слов.

И тогда я понимала: счастье — это не клятвы, не обещания под звёздами, а именно это молчаливое «я рядом», которое звучит громче всех речей.

Боже, до сих пор трудно поверить, что моё сердце будет кого-то так сильно любить. Что, попав в этот мир, я получу не только ценную медицинскую практику, но и прекрасные отношения с самым лучшим на свете мужчиной…

Иногда жизнь действительно бросает нам вызов: ломает планы, рушит привычные дороги, чтобы открыть перед нами тропинки, о существовании которых мы даже не подозревали.

Тропинки — к счастью.

В один особенно тёплый вечер, когда закат окрасил небо в переливы золотого и розового, я сидела на ступенях нашего временного дома. Маленький садик благоухал ночными цветами. Над крышей медленно проплывали сизые облака.

Григорий вышел ко мне, накинув на плечи лёгкий плащ, и присел рядом.

Некоторое время мы просто молчали. Слушали, как стрекочут сверчки, как шорохами наполняется опускающаяся ночь.

Я прижалась к нему плечом и, щурясь от света взошедшей луны, посмотрела в бесконечную черноту над головой.

Да, жизнь бывает непредсказуемой.

Кто бы мог подумать, что, пройдя через предательство, битвы и унижение, я найду вот эту тихую пристань?

Кто бы мог подумать, что мужчина, который ещё недавно был для меня лишь союзником в борьбе, станет тем, с кем я захочу прожить всю оставшуюся жизнь?

Чудеса бывают.

Они не всегда наполнены громкими свершениями. Иногда они приходят тихо — в виде протянутой руки, в виде улыбки в полутьме, в виде трепетного вздоха рядом, который говорит: «Я здесь. С тобой. Навсегда».

Я снова подняла глаза к небу.

Там, высоко над миром, над всеми нашими страхами и радостями, над грехами и надеждами, был Бог. Тот самый, который однажды перенёс меня в этот мир.

— Спасибо, — прошептала я.

Григорий наклонился ко мне ближе, осторожно взял мою руку в свою и тихо, почти неслышно, сказал:

— И я тоже благодарю Бога за тебя, Варварушка…

В тот момент мне казалось, что сама Вселенная, на мгновение остановив дыхание, благословила нас своим невидимым крылом…

Конец.

Напоминаю, что далее есть небольшая экстра, которая является альтернативным финалом этой истории и читать ее нужно после 59-й главы.

ТЕМ, КОГО УСТРОИЛ НЫНЕШНИЙ ФИНАЛ, ЧИТАТЬ ЭКСТРУ СОВСЕМ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО.

Оригинальную версию, которую я задумывала изначально, вы только что прочли. Другая версия финала для тех, кому, несмотря ни на что, понравился Александр.