Глава 17

Почему-то считается, что нежить никогда не спит.

Скажу вам честно: это откровеннейшая чушь. Само собой, сон у нас мало чем похож на тот, что доступен смертным, но состояние близкое к этому мы все-таки испытываем.

Насчет зомби и скелетов не знаю, а вот у меня в таком состоянии даже сны иногда присутствуют. Другое дело, что обычно они бессвязные, рваные, порой совершенно непонятные. Да и продолжаться могут от нескольких мгновений до нескольких лет кряду. Но тем не менее сон у нежити – явление вполне нормальное, хоть и предназначенное вовсе не для того, для чего использует сон простое человеческое тело.

Во сне, если кто не знал, мы сберегаем силы, если их больше неоткуда взять. Сон – это хороший способ переждать неблагоприятные погодные условия. Наконец, сон – это время, когда наши тела пусть медленно и не у всех, но все-таки восстанавливаются. Так что я не особенно удивился, когда в какой-то момент открыл глаза и понял, что некоторое время как личности меня в этом мире попросту не существовало.

Странное ощущение. Каждый раз как заново рождаешься, хотя сегодня мне почему-то показалось, что я уже давно его не испытывал.

– Как себя чувствуешь? – словно издалека раздался смутно знакомый голос, а перед носом заплясало странное темное пятно.

Я с усилием моргнул, однако пятно не исчезло. Металось туда-сюда, раздражало, маячило. Но стоило мне только сфокусировать на нем взгляд, как оно тут же отступило, уплотнилось, а затем сформировалось в подобие человеческой формы и как-то устало спросило:

– Вилли, ты меня помнишь?

Я с еще большим усилием повернул голову, слегка поморщившись, когда там что-то оглушительно скрежетнуло. Потом медленно огляделся. Обнаружил, что лежу на спине, ночью, под открытым небом и посреди огромного сугроба, а неподалеку истекает кровью большая, сочная туша какого-то крупного животного.

– Тебе нужна кровь, – тем временем сказало облако, знаком показывая на еще теплое тело. – Пей. Кость потом добудет еще.

Кость? Кто такая Кость?

Я озадаченно замер, тщетно пытаясь выудить из памяти незнакомое имя, но когда из-за сугроба показалась большущая черепушка с ярко горящими зелеными фонарями вместо глаз, моя память все-таки дрогнула, зашевелилась и начала неохотно просыпаться.

Я на удивление четко вспомнил, как однажды, сидя в каком-то подвале, собирал это страшилище из всевозможных костей, как скрупулезно их отбирал, сортировал, чистил, потом рисовал на них защитные и другие знаки, как долго раздумывал, куда бы мне деть имитирующее заклинание… А в итоге запихал его не куда-нибудь, а аккурат на место отсутствующих мозгов, чтобы костяная гончая стала максимально похожа на настоящую.

Еще я вспомнил, как добыл этот самый череп.

Свою пещеру в горах.

Наставника и наши самые первые опыты.

Потом я вспомнил, как убил его и сжег на вершине высокой горы. А потом уклончиво рассказывал его сестрице слегка подправленную версию событий.

Ах да… Мор… Мой призрачный компаньон. Хороший собеседник. Ловкий помощник. Непревзойденный разведчик… Его я тоже постепенно вспомнил. Как вспомнил и то, что некоторое время назад мы начали заниматься довольно важным делом. Правда, каким именно, память пока не сообщила. Но это было несущественно, потому что сейчас меня заботила не она, а неприятное сосущее чувство под ложечкой.

Кровь…

Да, кровь мне действительно нужна. Без крови моя активность еще долго будет недостаточно высокой. Поэтому я сел, ухватился руками за густую бурую шерсть заботливо притащенного кем-то зверя и, одним движением надорвав толстую шкуру, безошибочно отыскал место, куда следовало впиться зубами.

Насыщаться мне пришлось долго, с запасом. Причем не только кровью, но и сырым мясом, вкуса которого я совершенно не чувствовал. Ну, а потом размеренное жевание и знакомое чувство тяжести в животе положительно сказалось на мыслительной деятельности, поэтому довольно быстро я вспомнил, кто я, как меня зовут и как оказался в этом странном месте в компании призрака и собачьего скелета.

Даман… Лазоревая долина… Грифоны… Удар и…

– Долго я спал? – уже нормальным голосом осведомился я, оставив в покое полуобглоданную тушу.

Мор заколебался.

– Почти три недели.

– А Кость здесь каким образом оказалась?

– Сама прибежала. Из Дамана. Два дня назад. По каким тропинкам – не спрашивай, но она сама нашла твое тело на дне ущелья, притащила сюда, а потом охотилась и поила тебя свежей кровью, пока ты не пришел в себя.

Я с некоторым трудом поднялся на ноги и, потерев онемевшие плечи, коротко потребовал:

– Отчет!

Мор тут же подобрался.

– Момент, когда тебя убивали, я не видел. Тот купол, который охраняет долину… В общем, как оказалось, ни тебе, ни мне не стоит к нему лишний раз прикасаться. Вернее, насчет тебя вопрос еще спорный, но нежить он точно не пропускает. Ни туда, ни особенно оттуда.

– Когда ты освободился?

– Когда твое тело сбросили вниз по кускам вместе с амулетом. Разбить они его, правда, все-таки догадались, но до тех пор, пока внутри тебя есть мои камни, я никуда не уйду.

Я опустил взгляд и, увидев следы от копоти на груди и на животе, поморщился.

– Они что, еще и сжечь меня пытались?

– Когда ты упал, тело еще дымилось, – подтвердил Мор. – Покромсал тот мужик тебя знатно, и он явно знал, что делал, когда сперва велел грифонам раскидать твои останки по всему ущелью, а сам попытался выжечь не только глаза, но и сердце.

– У меня нет сердца, – рассеянно отозвался я.

– Поэтому-то ты и восстал. Но если бы не Кость… Я же не могу далеко от тебя отойти. Тысяча шагов, не больше. А ущелье, как ты понимаешь, тянется намно-ого дальше. Я какое-то время думал, что остаток жизни проторчу на дне, – признался он. – Ты выглядел скверно. Первое время вообще никаких признаков жизни не подавал. А я ни зверя поймать, ни помощь привести не могу… Но когда пришла Кость, я вздохнул с облегчением. Ведь если жива она, то и ты в каком-то смысле не умер.

– Что дальше?

– Потом она по очереди выгрызла из твоего тела все железки, и мы перенесли его сюда. По крайней мере, нас тут еще ни разу не заметили. Потом она побегала по ущелью и собрала остальные останки. Прижились они, правда, совершенно самостоятельно, причем совершенно без нашего участия. Даже голова на место приросла. Ну, а дальше нам оставалось только ждать, когда ты очнешься. Так что на самом деле все не так уж плохо.

Я потер тонкую полоску свежего шрама на левой стороне груди, где еще недавно торчало чужое копье.

– А грифоны?

– Первые дни они постоянно над мостом летали. И люди из горы тоже туда наведывались. Потом успокоились. Видимо, убедились, что ты не воскреснешь. А сейчас, насколько я знаю, там снова тихо, но хотя бы раз в день грифоны облетают вокруг всего ущелья, и в это время мы стараемся не отсвечивать.

– Грифоны – это стража, они охраняют долину, – замедленно проговорил я, на пробу создав небольшой ручеек проклятия.

Проклятие послушно отозвалось. Даже, пожалуй, быстрее, чем раньше. После всего, что случилось, его, наверное, должно было бы стать меньше. Однако вот уж, и правда, проклятие – самовосстанавливающаяся штука. И к тому же после смерти оно явно изменилось, потому что теперь я его не только чувствовал, но и мог сделать с ним все, что захочу.

Тем не менее от оставшихся проклятых камней я все же решил избавиться. Почему-то после пробуждения они стали доставлять мне неудобства. И я вместо нескольких десятков камней решил оставить всего один. А остальное место занял своей обновленной, на диво послушной и, кажется, ставшей еще сильнее, чем раньше, тьмой.

– Вспоминай, – кивнул я призраку на горстку оплавленных, словно бы побывавших в жерле вулкана камней. – Вдруг меня еще раз кто-нибудь выпотрошит и ты по глупости останешься совсем без души?

Призрак тяжело вздохнул.

За время моего отсутствия он, наверное, тоже об этом подумал. Но прежде чем он коснулся осколков и впал в такое же оцепенение, какое было у меня недавно, я пристально на него взглянул и тихо спросил:

– Что с Нардисом?

Мор не ответил. Только отвел глаза и махнул куда-то в сторону. Когда же я переступил через лохматую тушу, оказавшуюся самым обыкновенным мохноногом, и отодвинул в сторону виновато опустившую хвост гончую, то увидел наполовину занесенное снегом тело и ненадолго прикрыл глаза.[12]

И все-таки дурак…

Слишком молодой, слишком самоуверенный, отчаянно безрассудный дурак, который отчего-то решил, что есть смысл умирать за меня. Даже защитить зачем-то пытался. Справедливости ему, понимаешь ли, захотелось…

И что теперь?

Наверное, если бы я настоял и оставил его тогда дома, он бы расстроился, но все же не превратился в кусок замороженного мяса. Для смертного это ведь уже окончательно. Смерть для него – это вечность. И Нардис без колебаний туда шагнул, искренне полагая, что делает это вместе со мной.

Сейчас, когда его сердце не билось, а на бледной коже не осталось ни единой кровинки, он, как ни странно, все еще не походил на безвозвратно ушедшего. Его лицо казалось спокойным и даже расслабленным. Закрытые веки были лишь слегка припорошены снежинками. Царящий в здешних краях холод сберег его тело, не пустив к нему ни гниль, ни грязь и навеки заморозив так и не начавшееся разложение. Так что, если оставить его здесь, он и через тысячу лет будет таким же, как сейчас. А если убрать торчащий из его груди обломок копья и прикрыть рваную рану, то и вовсе станет казаться, что он всего лишь надолго уснул.

Почти уверен – Нардис умер мгновенно, когда один из всадников метнул в него это копье. Оно пронзило сердце, сомнений в этом никаких не было. Ну, а то, что других ран на теле не осталось, свидетельствовало лишь о том, что Нардиса как пришпилили к скале, не посчитав нужным забрать оружие, так он там и висел, пока умная, проворная, ловкая и тонко чувствующая мое настроение Кость не перегрызла древко и не вытащила обледеневший труп туда, где до него не дотянутся ни люди, ни звери.

Когда я тяжело вздохнул, гончая, как самая обычная собака, подошла к мертвецу и со скорбным видом улеглась рядом, аккуратно положив зубастую морду ему на грудь.

Странное проявление чувств от нежити…

Впрочем, нет. Ведь на самом деле это не она тоскует, а это у меня внутри все вымерзло. И это не у нее, а у меня в душе вместо недолгого опустошения появилось какое-то новое, не поддающееся описанию, но на удивление сильное чувство, не дающее спокойно отвернуться и просто уйти, навсегда вычеркнув этот день из памяти.

Я знал, что никогда не забуду миг, когда упрямый мальчишка бездумно полез вперед, пытаясь принять смерть вместо меня. Как не забуду равнодушного взгляда, которым его, самоубийцу, одарила стоящая напротив меня нелюдь.

Нелюдь… Кажется, только сейчас я начал осознавать истинный смысл этого слова. И, глядя на одинокую капельку крови, навеки застывшую на щеке убитого мальчишки, вдруг ощутил, что не смогу уйти. Не смогу забыть, отмахнуться и спокойно жить дальше. Нардис, сам того не ведая, сумел сделать для меня нечто очень ценное. Привязавшись ко мне, он в каком-то смысле сумел привязать и меня. Люди… Они ведь не зря так настойчиво тянутся друг к другу. Поэтому сейчас, когда эту связь оборвали, а то, что она дарила, безвозвратно ушло, я в полной мере ощутил, что потерял нечто крайне важное. То, что уже никогда не смогу вернуть.

От последней мысли мне стало неуютно.

Никогда – это ведь даже не вечность. Никогда – это уже насовсем, потому что Нардиса мне никто не заменит. И на его место никто не придет.

Когда до меня дошла эта нехитрая истина, мое сожаление выросло на порядок и стало настолько острым, почти болезненным, что его захотелось высказать, выплеснуть, избавиться от него, как от вещи, которая когда-то была дорога, но теперь стала ненужной.

Пожалуй, раньше я бы так и сделал. Выбросил, выкинул, забыл. Но сейчас, глядя на мертвого парня, я также неожиданно понял, что все-таки хочу о нем помнить. Его голос, его поступки, слова… Его ворчание по утрам и даже ругательства, когда что-то выходило не так, как ему хотелось. Да и вообще… Мне вдруг подумалось, что это важно – помнить о ком-то или о чем-то. Ведь воспоминания – как маленькая жизнь, собранная в одном-единственном осколке. И пока такие осколки кто-то хранит, люди, которые были нам дороги, по-прежнему существуют.

Горькое, тягостное, мерзкое чувство потери стало, пожалуй, одним из самых ярких и самых неприятных приобретений в моей коллекции человеческих эмоций. Но одновременно с ним пришло и другое чувство, гораздо более сильное, которое, изучив со всех сторон и признав полезным, я решил продемонстрировать своим крылатым теперь уже врагам.

* * *

Их логово я нашел той же ночью, пока Мор принимал новые воспоминания и был настолько занят, что даже не понял, когда я ушел.

Как оказалось, с направлением я почти угадал, как, кстати, и с расстоянием. Поэтому уже довольно скоро стоял на вершине одной из скал и бесстрастно смотрел, как далеко внизу, в крохотной, затерянной среди гор и укрытой снегами долине, мирно идет дым из печных труб, среди приземистых каменных домиков, несмотря на поздний час, деловито снуют на удивление легко одетые люди. На небольшом пятачке между тесно стоящими зданиями один за другим приземляются беспечные грифоны, а к ним выходят, порой даже выбегают женщины и дети, с радостным гомоном забирая из клювов добычу.

На армейский лагерь или какое-то военизированное образование долина вовсе не походила. Обычные жители… Какой-то устойчивый к холодам, явно самобытный и вполне самодостаточный народ, которому на протяжении многих лет удавалось хранить свое существование в тайне.

Что самое забавное, никто из них даже не взглянул на небо, будучи в полной уверенности, что высокие, ограждающие деревню и от ветров, и от врагов скалы являются надежной защитой. Даже свирепые летуны, бросающиеся на отблеск любого портала, возле родных домов вели себя до крайности легкомысленно.

Сегодня ночью я как минимум трижды потревожил пространство своими перемещениями. Однако вдали от запретной долины и оберегающего ее купола грифоны, похоже, не так хорошо ощущали мои пространственные щели.

И вот сейчас я стоял, глядя, как поднимающиеся в воздух летуны ныряют в выточенные прямо в скале над домами каменные норы, и думал, каким же образом поступить с людьми, которые сумели так сильно мне навредить.

Убить их?

Это было бы слишком просто.

Напротив, я бы хотел, чтобы они жили, жили и помнили, кто и за какие прегрешения их наказал. Однажды мы с Нардисом как-то обсуждали эту тему, и я тогда сказал, что он не умеет красиво мстить. Но после встречи с леди Арриолой и вспоминая о ее гениальном брате, я все же нашел, с кого взять пример. И, рассмотрев все, что нужно, принял решение.

Сорвавшаяся с моих ладоней тьма была так послушна, словно в мое отсутствие всерьез испугалась, что больше ее не призовут. Но я призвал. Более того, позволил ей порезвиться и, разделив на сотни тоненьких ручейков, отправил вниз. В дома. В подвалы. Спальни. Колыбели. Везде, где кипела жизнь, я хотел, чтобы моя тьма ее коснулась.

И она пришла – бесшумным ливнем, который внезапно обрушился с черных небес. Коварной змеей проползла вдоль стен, медленно и незаметно наполняя пространство между домами. Она черной поземкой стелилась вдоль заборов. Затем так же тихо принялась просачиваться сквозь ставни, пропитывая каждую пору и каждый крохотный участок обреченного поселения до тех пор, пока кто-то не всполошился и не поднял крик.

Когда они заметили неладное, моя тьма торжествующе взвыла и, уже не скрываясь, сплошным потоком ринулась завоевывать новые территории. Влево, вправо и даже в глубь гигантской горы, оказавшейся напичканной норами, как хороший сыр. Там, кстати, тоже нашлось немало живых, но все они стали жертвами моей тьмы, которая не умела щадить и не знала, что такое жалость.

Тем временем крики на улице стали заметно громче. Где-то внизу заплакал ребенок. Потом еще один. Следом за ним истошно завыла женщина, внезапно заметившая, что к ее ногам привязалась гибкая черная змея… Еще через несколько минут из домов, с грохотом распахивая двери, начали один за другим выбегать полуодетые и объятые темным пламенем отцы, неся на руках зареванных детишек. Следом за ними бежали испуганные матери, успевшие схватить и вынести с собой лишь самое дорогое.

Выскочив на улицу в поисках спасения, но обнаружив там точно такую же тьму, которая выгнала их из жилищ, мужчины начинали с бессильной злостью оглядываться, а потом инстинктивно сбиваться в стаю, пряча в глубине толпы женщин с детьми и выставляя бесполезное против неизвестной напасти оружие.

Грифоны тоже не заставили себя долго ждать, и как только внизу послышался шум, крылатые защитники один за другим начали выпархивать из своих дневных убежищ и из многочисленных порталов. Многие при этом спустились вниз, тревожно крича и стараясь помочь сбившимся в кучку людям. Они охотно подставляли спины, пригибали крылья, падали на колени, чтобы помочь хозяевам взобраться. Почти каждый пытался порталами увести их в более безопасное место, но тьма не позволила им это сделать. Тех, кто стремился попасть в долину, она еще пропускала, а вот выйти отсюда они уже не смогли. И как только грифоны это осознали и начали один за другим взлетать вместе с седоками, над долиной сгустилась большая, такая же черная, как у земли, туча и с размаху накрыла все, словно крышка на кастрюле с бурлящим кипятком.

Страх и ужас – вот что принес я тем, кто так необдуманно остановил мое превращение в человека.

Когда-то я пришел к ним с миром. Когда-то я не желал войны. Но сейчас я смотрел на мечущиеся во тьме фигуры, видел внутри вспышки нераскрывшихся порталов, слышал отчаянные крики обреченных и молча ждал, когда все это закончится. Ни радости, ни злости, ни удовлетворения… Даже желание отомстить не затуманило мне голову. Я сделал лишь то, что посчитал нужным. И ни на миг не усомнился, что поступаю справедливо.

Когда неподалеку послышался слабый шум, похожий на звуки глухих, идущих откуда-то снизу ударов, я оглянулся и без особого удивления обнаружил под тонким слоем камней довольно яркое сияние нескольких аур. Одна крупная, определенно принадлежащая взрослому мужчине, и две маленькие, совсем еще детские… Кажется, кто-то пытается пробить себе путь наружу?

Я не стал им в этом мешать. Как, впрочем, и помогать. А когда от очередного удара часть скалы вспучилась, в ней открылся узкий лаз и оттуда выбрались два чумазых малыша, я только сузил глаза. Но не пошевелился. Однако когда следом за малышами оттуда же вылез смертельно уставший, в кровь изрезавший себе о камни руки взрослый, я его сразу узнал. Да и как не узнать того, кто собственноручно снес тебе голову?

Правда, он не сразу сообразил, в чем дело. Слишком устал. Слишком долго карабкался, страшась, что малыши задохнутся. Поэтому, выбравшись на свободу, он первым делом облегченно вздохнул. Потом обессиленно рухнул. И только потом чутье заставило его повернуть голову, а при виде моей усмешки прошептать на чистейшем имперском:

– Пощади…

– Пхчи! – потряс головой спасенный им крохотный грифончик с безупречно белым оперением.

– Ы-ы-ы! – тут же, как по команде, заголосил крепенький, совершенно невредимый полугодовалый мальчишка.

– Пощади хотя бы их, – без особой надежды повторил мужчина, тщетно пытаясь подтянуться на руках. А когда не смог, то снова уронил голову и с бессильной злостью заскреб по камням некогда острыми когтями, которые сейчас были обломаны у основания.

Подумав, я подошел и, двумя руками подняв детей на уровень лица, без особого интереса их оглядел.

Грифончик тут же зашипел, пытаясь раскрыть свои детские крылышки и закрыть ими маленького человека. Пацан, наоборот, съежился и испуганно притих. Но было при этом в них нечто неуловимо похожее. То ли одинаково большие глаза с вытянутыми, как у кошек, глазами. То ли застывшее в них выражение испуга.

И почему я раньше об этом не подумал?

Быть может, если бы я сразу понял, на кого наткнулся, мне не пришлось бы здесь сегодня стоять?

– Я никого не убью, – наконец сообщил я отчаянно сжавшему кулаки отцу, который больше не делал попытки подняться на ноги. – Но и прежними вы уже не будете.

– Что это значит? – прошептал он, глядя на меня слезящимися глазами, а затем все же собрался с силами и выбрался из лаза, волоча за собой жутковато искалеченные ноги. – Что ты творишь?!

– Это не смертельно… В каком-то смысле, – понимающе кивнул я. – Вы ведь оборотни, верно? А эти двое – еще и братья?

Грифончик вдруг поднатужился, и на конце тощего хвостика у него без предупреждения выросло острое жало, которым он попытался меня ударить. Правда, не попал. Расстроился. Сердито засопел и, так же неожиданно, отрастил второй хвост, а затем и вытянутую, как у ящерицы, морду, которой так же настойчиво попробовал меня цапнуть. Одновременно с этим его тело покрылось прочной змеиной чешуей почему-то зеленого цвета. Крылья усохли. Мордочка вскоре расплылась, словно воск на солнце, и стала сначала кошачьей, потом вполне человеческой, вместо лап появились ручки-ножки, но потом у малыша закончились силы, и он с усталым вздохом обмяк, вернувшись к исходному облику.

Надо же, какой интересный экземпляр!.. Прямо настоящая химера, а не оборотень. И зачем ему, спрашивается, столько обличий?

– Необычные у вас способности, – заметил я, переведя взгляд на человеческого мальчишку. – Он тоже так умеет?

Обездвиженный, израненный и, судя по всему, парализованный ниже пояса отец угрюмо смолчал, но мне и не нужны были другие доказательства. Все, что нужно, я уже рассмотрел. После чего поднял необычного грифончика повыше и коротко, но мощно на него дунул.

Тот вздрогнул и жалобно запищал, когда из него выпорхнула, а затем бесследно растворилась в ночи очень важная, хоть и необязательная часть души. Второй малыш в это же самое время снова разревелся и потянулся к обиженному брату ручонками, но я не дал ему этого сделать. Напротив, поднес его поближе и шумно втянул воздух в себя, благодаря чему еще одна часть души, только совсем иная, покинула тело и навсегда изменила своего маленького хозяина.

– Да будет так, – сказал я, опустив детей обратно на землю. – Один из них больше никогда не станет человеком. Второй никогда не сможет обратиться в зверя.

– Нет!.. – в ужасе отшатнулся оборотень. – Ты этого не сделаешь!

– Уже сделал, – спокойно ответил я, щелчком призывая разгулявшуюся тьму. – Все твои сородичи тоже потеряли сегодня душу – кто звериную, а кто человеческую. Но тебя я не трону. Потому что хотя бы один из вас должен помнить и рассказать другим, кто и за что вас наказал.

Мужчина порывисто прижал к себе хныкающих детей.

– Кто ты?! Что ты такое?!

– Меня зовут Вильгельм. Я – тот, кто вас проклял.

– Мы тебя найдем! – прошептал он, уставившись на меня с лютой ненавистью. – Мы тебя уничтожим. Даю слово!

Я только усмехнулся.

– Вы уже пытались. И не смогли.

После чего я открыл портал и ушел, оставив искалеченного оборотня наедине с его болью, двумя заплаканными детьми, целым роем тревожных мыслей и тяжким грузом вины, которая будет преследовать его до самой смерти.