Глава 7

Грабитель недоуменно уставился на меня, в то время как одна из женщин надрывно крикнула:

— Беги! Спасайся!

Этот крик будто привел в чувство грабителя. Он довольно легко для своих габаритов перемахнул через прилавок и двинулся на меня. Ему свидетели не нужны. Я прекрасно понимал, что женщины тоже обречены.

— Зря остался, щенок. Я ведь сказал тебе, что не работаем, — ощерился он, но глаза оставались холодными и злыми, как у хищника, который не жалеет свою жертву.

Я много раз встречался с такими глазами, поэтому не дрогнул, даже когда он подбросил в руке огромный тесак.

— Мне нужен хлеб, — чеканя каждое слово, проговорил я и быстрым движением нарисовал в воздухе между нами руну «Громулу».

Руна состояла из спирали, заключенной в зигзаги, похожие на молнии. Едва я замкнул линии, как «Громула» вспыхнула серебристо-белым светом, а следом раздался гулкий удар, напоминающий раскат грома.

Верзила, который приближался, поигрывая острым оружием, вдруг отшатнулся в сторону, выпустил из рук тесак и, схватившись за уши, рухнул на колени. Издав протяжный вскрик, он дернулся и без сознания распластался на полу.

Женщины не поняли, что случилось, ведь все, что видели посторонние — только как я быстро двигаю рукой и что-то рисую пальцами в воздухе. Даже сам верзила не успел осознать, как я его оглушил.

Я пнул тесак в сторону, отчего он отлетел под полки с хлебом, и обратился к двум испуганным женщинам:

— Он скоро придет в себя. Бегите за помощью.

Одна из них боязливо прошла мимо грабителя и, отодвинув засов, опрометью бросилась на улицу. Вторая вытащила из-под полки тесак и приставила его к шее верзилы.

— Если раньше времени очнется — долго не проживет, — уверенным голосом сказал она и подняла взгляд на меня.

— Парень, ты кто такой?

— Степан Устинов, — пожал я плечами.

— Что ты сделал, Степан Устинов? Как смог его обезвредить? — она не сдержалась и пнула грабителя в бок.

— Да так, — отмахнулся я. — Есть у меня такая способность.

— Хорошая способность. Спасибо тебе, — она с благодарностью посмотрела на меня и по-доброму улыбнулась.

Женщина чем-то напомнила мне мою настоящую мать, что осталась в другом мире. Добрая и ласковая, но с сильным волевым характером. Только такая могла понравиться моему отцу.

В это время дверь лавки распахнулась, и внутрь забежали трое мужчин.

— Урядник, как же это — посреди дня нас грабят?! — возмутилась женщина и отошла в сторону, бросив тесак обратно на пол.

Двое мужчин быстро связали руки грабителю и выволокли его на улицу. Третий, урядник, остался в лавке. Он поднял тесак и принялся внимательно его осматривать.

Я же окинул взглядом его самого. Это был крепкий широкоплечий мужчина с обветренным щетинистым лицом и внимательным цепким взглядом. На голове у него красовалась фуражка с блестящей кокардой, на плечах — поношенный зеленый мундир, а на поясе — шашка в черных ножнах. При каждом шаге его начищенные до блеска сапоги еле слышно поскрипывали.

— Угу, — вскоре проговорил урядник. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Хороший металл. Дорогой, наверное.

— Да какая мне разница: дорогой он или нет? — возмутилась женщина. — Он этим самым металлом чуть нас с Лизой не порешил. Если бы не вот этот парень, — она указала на меня, — мы бы уже в подсобке кровью истекали.

Урядник с интересом посмотрел на меня.

— Документы есть?

— Не знаю. У меня нет. Может, у дядьки есть, — пожал я плечами.

— Зовут тебя как?

— Степан Устинов его зовут, — вмешалась женщина. — Вот такой парень, — подняла она вверх большой палец. — Молодец, одним словом. Оглушил негодяя и нам жизни спас.

— Согласен, молодец, — кивнул урядник и продолжил расспросы. — Вижу, не местный ты. Я всех своих знаю.

— Да, не местный, — кивнул я. — Мы с дядькой в Иркутск едем. Вот, остановились в вашем Красногорье отдохнуть и переночевать. Завтра поутру снова двинемся.

— Ясно, а где остановились?

— Дак в постоялом дворе, — махнул я рукой.

— Как называется?

— Не знаю. Только там квас и калачи всем раздают, — ответил я, подавив желание пожаловаться на тот самый квас, который на вкус был похож на воду из-под хлебного мякиша.

— А-а-а, знаю я это место. Ну ладно, спасибо тебе уже от лица власти, — он протянул мне свою большую руку.

Рукопожатие было довольно крепким.

Затем урядник вытащил из кожаной сумки, переброшенной через плечо, помятый лист бумаги, записал мое имя, имя лекаря и быстро ушел, прихватив с собой тесак.

— Ты же за хлебом пришел, — напомнила мне женщина, когда мы остались вдвоем. — Какой тебе?

— Чтобы денег хватило, — я высыпал на прилавок монеты.

— Да ты что! Никаких денег не надо. Ты же нам жизнь спас, — возмутилась она, быстро собрала монеты и впихнула мне в руки, затем взяла большой темный лист бумаги и завернула в него три буханки белого хлеба. Свернув кулек из такой же бумаги, аккуратно сложила в него небольшие сладкие булочки.

— Держи, — вручила она мне оба кулька. — Если еще нужно будет — приходи. Для тебя ничего не жалко.

— Спасибо, — кивнул я и двинулся к двери.

— Тебе спасибо, Степа. Удачи! Будешь в наших краях — заходи. Тебе всегда будем рады. И дядьке своему спасибо скажи за то, что такого храброго парня вырастил.

Я кивнул и вышел на улицу. Ерофей не заслужил «спасибо». Он вырастил забитого, неуверенного в себе Степана, который всего боялся. Меня же вырастили совсем другие люди.

По пути к постоялому двору я съел две сладкие булки, а остальное раздал местным ребятишкам, которые с жадностью глазели на кулек, от которого исходил аромат свежей выпечки.

Ерофей по-прежнему сидел под навесом и разговаривал с тем самым стариком, который открыл нам ворота.

— Где тебя носило? — как обычно набросился лекарь и пробуравил меня взглядом. — В другом конце Красногорья хлеб искал?

— Нет, просто прогулялся, — я положил на стол перед ним завернутый в бумагу хлеб.

Ерофей тут же развернул кулек и с удивлением рассмотрел три больших буханки белоснежного хлеба с хрустящей корочкой.

— Это ты столько на пятнадцать копеек купил?

— Да. А что такое? Неужто обманули? — изобразил удивление.

Лекарь лишь отмахнулся. Снова завернул хлеб в бумагу и понес к повозке. После этого мы пошли с ним заселяться на ночевку.

Хозяин постоялого двора — грузный мужчина с густой черной бородой — попросил за каждого по десять копеек за ночь в общей комнате. Ерофей поворчал, что цена достаточно высока, но заплатил, ведь, как я успел узнать, этот постоялый двор был самым дешевым из всех пяти, что находились в Красногорье.

Тот же самый старик, которого звали Тихоном, по приказу хозяина провел нас в общую комнату. В комнате располагались по меньшей мере пятнадцать кроватей, стоящих в шахматном порядке. Пять кроватей было занято. Двое пожилых мужчин лежали и вполголоса переговаривались, остальные же храпели.

— Вот здесь располагайтесь, — указал Тихон на две крайние кровати. — У нас всегда все занято. Люди не любят переплачивать. Когда потемнеет, многие прямо во дворе на лавках спят и только за лошадей платят.

Ерофей что-то пробормотал насчет того, что за десять копеек можно было бы и получше условия сделать, и плюхнулся на одну из деревянных кроватей с высоким изголовьем и жестким тюфяком, набитым соломой. Я был с ним согласен. Воздух пропитан запахами дыма, сырости, старого дерева и грязных тел. Стены с облупившейся штукатуркой были «украшены» следами копоти от свечей и керосиновых ламп. С низкого потолка с выступающими балками свисали лохмотья старой паутины. Пол, покрытый пятнами грязи, скрипел под ногами.

Я подошел к небольшому мутному окну и выглянул наружу. Окно выходило на задний двор, где были привязаны лошади к коновязи. Пепельная и Гнедая стояли рядом и не спеша жевали сено.

Время было еще ранее, и спать не хотелось, поэтому решил выйти на улицу.

— Куда это ты собрался? — окликнул меня Ерофей.

— Лошадей проверю, — вмиг нашелся я.

— А-а-а, ну иди-иди. И повозку проверь, чтобы ничего не стащили.

Я кивнул, вышел за дверь и чуть не столкнулся с девушкой.

— Ой! — воскликнула она и отпрянула в сторону.

— Простите, не заметил, — быстро ответил я и окинул ее взглядом: миловидное личико, под платьем из плотной, темной ткани угадывалась стройная фигура.

— Ничего, — махнула она рукой. — Это я задумалась.

Девушка уже хотел пройти дальше, но вдруг остановилась и спросила:

— Куда вы направляетесь?

— В Иркутск.

— И мы туда же, — обрадовалась она. — Когда будете выезжать?

— Утром.

— И мы тоже! Вы — торговцы?

— Нет, лекари, — мотнул я головой.

— Лекари? Как интересно! А не хочешь прогуляться? — предложила она, когда между нами прошла дородная мадам с двумя горячими чайниками в руках, от которых исходил пар.

— Можно, — кивнул я.

Если честно, я уже забыл, о чем разговаривать с такими молоденькими девушками. На Степана они внимания не обращали, поэтому у него тоже не было такого опыта.

Ладно, разберусь.

Мы выскользнули через калитку и двинулись по оживленной улице. Мимо нас то и дело проносился возница, торопящий своих лошадей. Либо пробегала ватага ребятишек с деревянными мечами в руках и рогатками.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

— Степан Устинов. А вас?

— Меланья Федорова. Из Ждановских мы, — пояснила она, но мне не стало понятнее. Я не знал, кто такие ждановские.

— Может, будем на «ты? — осторожно спросила она.

— Да, давай. Так легче, — согласился я.

Мы добрались до рынка.

— Заглянем? — предложила она. — Я еще не была на таких больших рынках.

— Хорошо, — ответил я, нащупав в кармане штанов деньги, что заработал в деревне.

Тут мне в голову пришла мысль, что я зря отказался от денег, которые мне предложили в Ольховке. Энергия — это, конечно, хорошо, но без денег — никуда. В следующий раз не буду отказываться, но и так нагло просить, как Ерофей, не буду.

Мы прошли под арку и окунулись в атмосферу рынка. В воздухе витали ароматы свежего хлеба, кислой квашеной капусты, жареной рыбы и пряностей. Также пахло лошадиным потом, навозом и дымом.

Рядами тянулись деревянные столы, на которых лежал различный товар: мешки с прошлогодней картошкой и зерном, связки лука и чеснока, пучки моркови, желтые пузатые тыквы, корзины с сушеными грибами и яйцами, туески с медом, творогом и сметаной.

Вдали виднелись ряды с тканями, одеждой, деревянной утварью и глиняной посудой.

Отовсюду слышались крики зазывал:

— Подходи! Не зевай! Покупай!

— Молоко свежее, парное! Только из-под коровы!

— Огурчики хрусткие, зеленые да вкусные!

— Рыба! Бери, хозяйка, рыбу! Только утром в речке плавала!

Вокруг толпились люди. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то высматривал, что лежит на прилавках.

— Ты что-нибудь будешь? — спросил я у Меланьи.

— Нет, не хочу, — мотнула она головой и, схватив меня за рукав, потянула в сторону. В это время как раз мимо нас прошел мужчина с ослом, который тащил за собой телегу с мешками.

— Ты сказал, что вы лекари. Это правда? — уточнила она.

— Да.

— Что ты умеешь?

— Вижу болезни. Иногда получается избавиться от них.

— Видишь болезни? Как это? — она с сомнением посмотрела на меня.

— Трудно объяснить, — я огляделся и указал на старуху с клюкой, которая продвигалась вдоль столов и грубо прикрикивала на тех, кто не желал ее пропускать. — У нее в голове сидит болезнь. Я вижу ее как черного ежа с острыми колючками и длинными отростками, которыми та обвила лицо и шею старухи. Недолго ей жить осталось.

Услышав об этом, Меланью передернуло, и она с ужасом посмотрела на старуху.

— Тебе самому не страшно видеть такое? — шепотом спросила она.

— Нет. Привык, — пожал я плечами.

Это была правда. Степан с самого малого возраста видел болезни, поэтому уже не обращал на них внимания. Я же, оказавшись в его теле, мог просматривать воспоминания, поэтому быстро привык к этой способности.

Мы подошли к навесу, где кипел большой самовар и продавался чай с баранками и вареньем. На этот раз Меланья не стала отказываться. Мы опустились за стол и выпили по чашке чая с малиновым вареньем.

— Чем занимается твоя семья? — спросил я, когда мы вышли через противоположные ворота и двинулись по дороге в сторону виднеющейся вдали полноводной реки.

— Ничего интересного, — отмахнулась она. — Мой отец и братья занимаются пушниной. Соболь, куница, рысь.

Вскоре начало вечереть, и мы повернули в обратном направлении. Меланья рассказала о своей жизни, которая разительно отличалась от жизни Степана. Федоровы — зажиточная семья по местным меркам. Меланью, как единственную дочь, холили и лелеяли, задаривая всем самым лучшим, что можно было раздобыть в здешних местах. Также к ней вызвали из города гувернантку и учителя французского языка.

Понимая, что дочь подрастает и становится невестой на выданье, Федоровы решили переехать в город и обустроиться там. Заодно подыскать выгодного жениха.

— Как же ты оказалась в том же постоялом дворе, что и я? — удивился я. — У твоего отца наверняка есть деньги, чтобы снять комнату получше.

— Деньги-то есть, — кивнула она. — Но ведь мы в целости и сохранности хотим доехать до Иркутска. Говорят, именно на таких дворах и присматривают разбойники своих жертв. Поэтому отец решил не выделяться. Даже меня заставили надеть эту мешковину, — она с недовольным видом указала на свое платье.

— По-моему, он правильно решил. Вот я бы ни за что не сказал, что ты из зажиточных, — улыбнулся я.

Девушка ничего не ответила, лишь губки надула.

Какое-то время мы шли молча, потом она снова начала расспрашивать о болезнях, которых я вижу в виде сущностей.

— Я предупрежу отца, что мы завтра утром вместе выедем. Так будет надежнее, — сказала девушка, когда мы зашли в ворота постоялого двора.

— Хорошо. Только не уверен, что мой дядька согласится.

— А ты его уговори, — попросила она. — Спасибо за компанию, а то мы уже неделю в пути, мне не с кем было даже словом перемолвиться. Как подумаю, что придется ехать со своими угрюмыми братцами и всегда молчаливым отцом, так тошно становится.

— Попробую, — пожал я плечами и вдруг понял, что впервые за последнее время мне не нужно было притворяться. Я вел себя естественно и непринужденно.

Мы попрощались, и я зашел в свою комнату.

Ерофей, конечно же, был против затеи ехать вместе.

— Ты хоть иногда головой думай! — вспылил он. — Откуда ты знаешь, что эта девица не наврала тебе с три короба? Вдруг она и есть разбойница и нарочно приманивает таких дурачков, как ты?

— Никакая она не разбойница, — возразил я, но в это же время закралось сомнение. А может и вправду? Да не-е, я бы почувствовал фальшь.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся он, и я заметил, каких усилий ему стоило не обозвать меня очередным дурным словом. — Ложись спать. Завтра рано выедем, чтобы дотемна добраться до ближайшей почтовой станции. Не хочу опять в лесу ночевать.

Я лег на жесткий тюфяк и первым делом провел пальцем по ладони, вырисовывая свое настоящее имя. На создание руны «Громулы» ушло достаточно энергии, что совсем не радовало. На ладони светился лишь стержень — первый знак. Второй пропал почти сразу же.

Накрывшись одеялом с головой, я заснул в надежде, что сон хоть немного восполнит запас энергии. Дорога длинная, всякое может случиться.

Наутро проснулся не от грубого крика Ерофея, а от гулких шагов. Откинув одеяло, увидел, что в дорогу собираются трое мужчин. Лекаря же нигде не было видно.

Я быстро оделся и вышел на улицу. По земле стелился молочный туман. Сквозь него виднелись темные силуэты людей, лошадей и повозок разных размеров. Зябко поежившись от влажной прохлады, спустился с крыльца и направился к нашей повозке. Ерофей стоял там и контролировал, как старик запрягает лошадей.

— Встал, наконец-то, — буркнул он, увидев меня. — Долго спишь. Собирайся, выезжаем.

Я вернулся в постоялый двор, где на столе у двери стоял кипящий самовар, а рядом на подносе лежали куски жареного хлеба. Наскоро выпив горячий чай и съев два куска хлеба, вышел на улицу. Я не знал, какие из лошадей и повозок принадлежат семье Меланьи, поэтому надеялся, что она еще не уехала.

— Ну чего ты там застрял? — окликнул меня Ерофей. — Поехали! Чем раньше выедем — там раньше доберемся.

— Вы не знаете, Федоровы уехали или нет? — спросил я, усаживаясь рядом с Ерофеем и продолжая всматриваться в неясные силуэты.

— Мне-то откуда знать? Я их в глаза не видел. А ты в следующий раз не трепись. Странная эта Меланья, если дружбу с таким как ты завела. Явно здесь у нее свой умысел имеется.

Я не стал уточнять, что означает «с таким, как ты». И так понятно, что он меня за человека не считает.

Мы выехали со двора и покатили по пустынной улице. По пути нам встречались сонные хозяйки, ведущие коров к стаду, мужички с рюкзаками за спинами и удочками на плечах. Со стороны домов расплывался в тумане дым от печей.

Только когда Красногорье осталось позади, туман понемногу начал рассеиваться. Я поплотнее закутался в старую фуфайку и безразличным взглядом смотрел на голые деревья с едва пробивающейся листвой.

— Вы были в Иркутске? — спросил я у Ерофея, который, похоже, был в отличном расположении духа, ведь напевал что-то под нос, что для него совсем не свойственно.

— Был, конечно, — буркнул он. — Тебе какая разница?

— Никакой, — выдохнул я.

Нет, нормальных отношений с ним не построить. Как только прибудем в город, я пойду своей дорогой, а он пусть делает, что хочет.

Вскоре поднялось солнце, и весь лес загомонил на разные голоса. Стало гораздо веселее. Даже лошади это почувствовали и ускорились.

Вдруг вдали послышался какой-то крик.

— Это еще что такое? — насторожился Ерофей и остановил лошадей.

Мы прислушались, но больше ничего не услышали.

— Может, сова, — неуверенно проговорил лекарь. — Или кабан.

Я так не думал. Очень уж походило на человеческий крик. Ерофей хлестнул плетью, и лошади снова двинулись.

Первое время мы прислушивались, но криков больше не было, поэтому снова погрузились в свои мысли.

Как только завернули за очередной поворот, вдали увидели повозки. Рядом с ними происходила какая-то возня.

— Ось, что ли, сломали? — подслеповато прищурившись, проговорил Ерофей. — Я-то думал, мы первые выехали. Если будут просить о помощи, отвечай, что мы торопимся. Понял?

Я не ответил, понимая, что дело не в оси. Это нападение. Один лежит на дороге у фыркающих обеспокоенных лошадей. Двое нападают на одного. А также в лесу виднеются какие-то мелькающие фигуры.

— По-мо-ги-те! — раздался пронзительный крик, и я узнал Меланью.

— Ох ты ж, — испуганно выдохнул Ерофей, наконец-то поняв, что происходит, и начал поворачивать лошадей. — Но! Но! Пошли!

Я спрыгнул со скамьи и со всех ног бросился к повозкам, на бегу мысленно подбирая подходящую руну.