Глава 22

Я вернулся в свой новый дом и прошелся по огромной придомовой территории. Здесь были сад, беседка, заросший пруд и укромное место, огороженное пышными кустами, с площадкой, сделанной из черного булыжника. Вокруг площадки стояли кованные скамейки с толстой дубовой доской, а в центре высилась статуя женщины с кувшином на плече.

— Здесь мы с мужем устраивали творческие вечера, — внезапно послышался голос. Я даже подскочил от неожиданности. Из-за кустов вышла жена генерала и приблизилась ко мне.

— Творческие вечера в доме генерала? — удивился я.

— Несмотря на то, что он был человеком военным, душа его стремилась к искусству. Наверняка вы видели картины в кабинете.

— Видел, — кивнул я, вспомнив различные пейзажи и натюрморты в позолоченных рамах. — Неужели их нарисовал ваш муж?

— Нет, конечно. На это у него не было времени. Мой Савелий поддерживал молодых художников, музыкантов и поэтов. Он выкупал задорого картины, приглашал в дом музыкантов и щедро платил им за удовольствие послушать музыку. А также лично ходил по издательствам и просил напечатать те стихи разных дарований, что ему самому нравились. В общем, делал что мог, чтобы искусство развивалось, — она горестно вздохнула и поправила выбившуюся из-под черного траурного платка прядь.

— Видимо, хороший был человек.

— Очень хороший. Много друзей было, вся родня к нему за советом и помощью обращалась, — она подошла к скамейке и медленно опустилась на нее. — Вот здесь мы часто сидели и разговаривали обо всем на свете: о политике, культуре, военном деле, даже об астрологии. А сейчас мне даже парой слов не с кем перекинуться.

Я подошел и опустился рядом с ней.

— От чего умер ваш муж?

— Доктора сказали, что от грудной жабы.

Я не стал говорить, что успешно лечу грудную жабу и при этом использую слабые руны.

— Почему вы решили сдать свой дом и где теперь живете? — спросил я, нарушив тягостную тишину.

— Сдала, потому что мне стало слишком просторно в нем одной. После похорон ко мне почти никто не приходит. Я осталась совсем одна. Наш единственный сын много лет назад перебрался в Петербург, поэтому подумываю ехать к нему, но пока никак не решусь. А проживаю я у своей давней подруги, которая тоже похоронила мужа. Вдвоем нам как-то легче переносить утрату. Мы с Дусей и на речку ходим, и в пекарню. Бывает, сидим до позднего вечера за вышивкой. Глаза, правда, уже плохо видят, поэтому я больше на ощупь, — она потерла сухие пальцы, затем сняла платок и принялась заплетать седые волосы.

Я повернулся к ней и окинул взглядом духогляда. На глазах — возрастные изменения, которые я часто вижу у стариков, а еще какой-то черный шар в районе затылка. Он был размером со сливу и еле-еле двигался, будто дышал.

— Голова у вас часто болит? — спросил я, вглядываясь в непонятную субстанцию.

— Нет, вообще не болит, а что такое?

— У вас в голове сидит болезнь. Может, чувствуете что-то?

Меня насторожил черный шар, ведь обычно черной становилась болезнь, которая достигла своего пика.

— Свербит, бывает, за ухом, но никаких болей нет, — забеспокоилась она и провела рукой по голове. — А как ты мог что-то увидеть?

— Способность духогляда показала. Может, попробую вылечить? Вы не против? — я уже потянулся к ее руке, но она резко дернулась, будто обожглась.

— Нет! — выкрикнула она, вмиг набросила платок обратно на голову, торопливо двинулась в сторону ворот и на ходу бросила через плечо: — Опаздываю я, некогда мне.

Я посмотрел ей вслед. Странная реакция. Обычно люди хотят, чтобы их вылечили, а эта просто убежала. Может, не верит мне? Или знает о болезни и намеренно не хочет ее лечить? Хм…

Вернувшись в дом, я застал Семена за мытьем полов.

— Одно удовольствие работать в таком доме, — с довольным видом сказал он, бросил тряпку в ведро с водой и вытер рукавом испарину со лба. — Везде так красиво, что особенно стараешься. Надеюсь, ты больше никуда не переедешь, мне здесь нравится.

— Поживем — увидим, — пожал я плечами и пошел в спальню, которую задумал как приемную.

Здесь было все необходимое: узкая деревянная кровать, большой шкаф, стол у окна и ковер на полу. Хотя нет, ковер в приемной ни к чему.

Я скрутил его и вынес в прихожую, когда увидел через окно, что во двор несмело заходят две женщины, которые ждали меня у сгоревшего дома.

— А вот и мои первые пациентки, — обрадовался я, вручил рулон Семену и вышел им навстречу. Увидев меня, они с облегчением выдохнули.

— Мы уж думали, что домом ошиблись, — призналась одна из них. — Будто к барину пришли.

— Нет, не ошиблись. Проходите, — махнул я рукой, стоя на крыльце.

Женщины зашли вслед за мной, но снова застыли на пороге, осматриваясь. Пожалуй, надо убрать отсюда дорогие вещи, а то они смущают простых людей. Уж лучше голые стены, чем суровые усатые мужчины в мундирах, взирающие на каждого, кто зашел в дом.

Приняв их обеих и успешно вылечив, я снова вышел на улицу, так как увидел, что люди в нерешительности толпятся у ворот и не осмеливаются войти. С этим надо что-то делать, ведь в отличие от прошлого дома, где между калиткой и крыльцом было не больше десяти метров, здесь метров пятьдесят. Мне надоест за каждым больным бегать к воротам.

— Семен! — крикнул я.

В окне показалась рыжая голова моего работника.

— Что?!

— Помощь нужна! — махнул я рукой.

Семен выбежал на улицу и быстро подошел ко мне. Вдвоем мы перетаскали те самые кованые скамьи к дорожке, посыпанной гравием, которая вела от ворот до дома. Скамейки расставили так, чтобы на них падала тень от деревьев, что росли здесь в большом количестве, пряча дом и заднюю территорию.

Затем я открыл настежь большие ворота.

— Проходите, не надо стоять у дороги, — сказал я людям. — Теперь здесь живет не генерал, а я, поэтому привыкайте.

— Даже не верится, что в доме вояки Алешина теперь сидит знахарь, — сказал старичок, проходя мимо меня и опираясь на клюку.

— Почему не верится? — полюбопытствовал я.

— Так он бы тебя не только на порог не пустил, а сам лично из города поганой метлой прогнал, — хмыкнул он.

— М-да, — задумчиво сказал я. — Странно, ведь вдова говорила, что он всегда поддерживал талантливых людей.

— Потому как скучно ему было от безделья, — старик растянул губы в беззубой улыбке. — Эти генералы только деньги из казны воруют, а толку от них нет. Вот что ему было в нашем городе делать? До границы далеко, жизнь у нас мирная. Вот он и тащил в дом всякий сброд. А колдунов, знахарей и прочих люто ненавидел и однажды при мне насмерть забил паренька-ефрейтора, когда тот не подумавши ляпнул, что видит вещие сны.

— За что забил? — спросила миловидная женщина с ребенком на руках.

— За колдуна посчитал.

Вот так так, про одного и того же человека такая противоречивая информация. Хотя, возможно, поэтому вдова отказалась от лечения. Тоже не доверяла знахарям.

— Вы откуда генерала знаете? — спросил я у старика и помог ему сесть на ближайшую скамью.

— Как же не знать, если я рекрутом был и часто его в нашей части видел. Ох и дрянной он был мужик. Хорошо, что помер.

Я вернулся в дом с одним из больных. Теперь, когда ворота были распахнуты настежь и во дворе уже сидели люди, больше никто не стеснялся заходить, и мне не требовалось приглашать каждого по отдельности: как только выходил один больной, к дому сразу шел следующий.

Семен сначала старался поддерживать порядок в прихожей, где люди постоянно оставляли на полу грязь и песок с обуви, но вскоре махнул рукой, налил себе большую кружку чая и опустился в кресло-качалку на широком крыльце.

Теперь, когда не стало Ерофея, я чувствовал себя увереннее и спокойнее. Никто больше не делал замечания с умным видом, не пытался принизить меня при посторонних, не мешал своими ненужными советами.

Как только начало смеркаться, я принял последнего больного, которого укусила собака, отчего рука распухла и болела. Под воздействием руны опухоль спала прямо на глазах, а я получил заслуженную энергию и пятьдесят копеек.

Когда хотел пойти на кухню и сытно поужинать курицей, которую Семен запек в печи, прямо во двор через распахнутые настежь ворота заехал всадник.

— Ты только глянь, что творится? — возмутился Семен, указывая в окно прихожей. — Нет бы оставить лошадь за забором и привязать к жерди, которую нарочно туда поставили. Кто будет за этой скотиной дерьмо убирать? Я?!

Семен уже хотел выбежать из дома и сказать незваному гостю пару «ласковых», но я его остановил.

— Оставайся в доме, — настороженно проговорил я и, накинув кафтан, вышел на улицу.

Мужчину я видел впервые, но узнал по обмундированию — городовой.

— Устинов Степан Алексеевич? — деловито уточнил он и спрыгнул с лошади.

— Я. Что случилось?

— Собирайся, поехали.

— Куда? — мне не понравилось, что городовой приехал за мной так поздно. Не к добру это.

— Тебя вызывает господин городничий.

— Зачем? — я не двинулся с места.

— Мне-то откуда знать. Велено привести, значит приведу, — мужчина грозно сдвинул брови. — Либо добровольно, либо принудительно.

Он сделал вид, что потянулся за дубинкой, но я решил не накалять ситуацию. Вдруг ничего страшного не случилось, и городничий просто решил поужинать со мной или пожаловаться на боли.

— Поеду на своей лошади, чтоб обратно пешком не добираться, а то вечером извозчика не найдешь, — сказал я и двинулся в сторону конюшни.

— Хорошо, только пошевеливайся, а то господин городничий ждать не любит.

— Меня подождет, — тихо ответил я. Ни к чему городовому знать, что у меня с его начальником особые отношения.

Пепельная встрепенулась, едва я открыл дверь. Я надел на нее сбрую, вывел на улицу и задумчиво двинулся к воротам. С одной стороны, вроде ничего плохого не случилось, но почему-то внутри поселилась тревога, которая не желала отпускать.

Махнув рукой Семену, стоящему на крыльце и настороженно глядящему на меня, взобрался на лошадь и поехал за городовым. Через минут двадцать мы уже остановились у ограды управы. Всю дорогу мужчина не спускал с меня взгляда. Мне даже стало не по себе, будто преступника сопровождает.

Городовой назвал дежурному мое имя и повел на второй этаж.

— При господине городничем не смей громко говорить, ругаться и вольготно себя вести. Понял? — зыркнул он на меня, когда мы поднялись по лестнице и подошли к двери.

— Понял.

— Пока не спросят, рот не открывай и гляди в пол. Нечего зыркать по сторонам. Стой у двери и по кабинету не расхаживай. Если что не так пойдет, так дубинкой отхожу — мало не покажется, — пригрозил он и сделал суровый вид, поджав губы и нахмурив брови.

— Понял, открывай дверь, — сухо сказал я, смело глядя ему в глаза.

— Гляди, я тебя предупредил, — городовой открыл дверь и объявил: — Господин городничий, по вашему приказу привел Устинова Степана. Заводить?

— Заводи, конечно, дубина, — городничий встал из-за своего стола и, распахнув объятия, пошел мне навстречу. — Здравствуй, Степа! Как жизнь молодая?

— Здравствуйте, Юрий Валентинович, — улыбнулся я, когда мужчина заключил меня в свои медвежьи объятия.

Брови городового поползли наверх, и он быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Явно не ожидал такой встречи.

— Проходи, садись, — он слегка подтолкнул меня к мягкому стулу с высокой спинкой и прошел на свое место. — Слышал, твой дядька умер. Соболезную, — городничий сделал прискорбное лицо.

— Не стоит. Мы не были близки, — отмахнулся я.

Мне не хотелось притворяться перед ним. Когда о смерти Ерофея говорили больные, я делал грустное лицо и тяжело вздыхал, изображая печаль, но городничий был умным человеком, поэтому наверняка почувствовал бы фальшь.

— А еще мне доложили о пожаре. Говорят, весь дом сгорел. Все беды свалились на твою голову, — он с сочувствием посмотрел на меня.

— Бывает. Главное, что никто не пострадал, а остальное — дело наживное. Вы лучше скажите мне, что станет со служителем из Лика Истинного? Поплатится он за то, что сделал?

— Служитель отделается штрафом. А вот те, кто лично обливал маслом и поджигал, получат по полной — десять лет каторжных работ и конфискация всего имущества. Но тебе ничего не перепадет, только собственникам дома, — извиняющимся тоном проговорил он.

— Мне ничего не надо. Мой работник успел вынести то, что мне дорого. Вернулся Денис Леонидович с Кайской сопки? Нашел что-нибудь?

— Ох и страху они там натерпелись, — покачал головой городничий. — Вот здесь сидели и, пока рассказывали, аж тряслись. Нарочно мне привезли голову того зверя, и знаешь что? — он понизил голос, наклонился ко мне и выжидательно уставился.

— Что?

— Это не зверь вовсе. Правду говорят люди — чудище. И откуда оно такое взялось? Неужто под землей жило?

— Вполне возможно, — кивнул я.

— Все трупы из пещеры вынесли, всех опознали и похоронили. А саму пещеру засыпали, чтоб никто туда не забрался. И ведь еще вот это принесли, — он отодвинул ящик стола и вытащил кусок каменной стены с теми самыми непонятными знаками. — Завтра ко мне историк из музея нашего краеведческого должен прийти. Может, он разберется, что это такое.

— Да, в пещере много подобных надписей. Сколько всего убило кайское чудище?

— Пятьдесят три человека, еще трое до сих пор числятся без вести пропавшими. Возможно, лежат где-то, просто еще никто не нашел, — тяжело вздохнул городничий и потер уставшие глаза. — Как-то все навалилось разом… Но благодаря тебе все благополучно завершилось, — он мягко улыбнулся, но улыбка тут же сползла с его лица.

Он вытащил из кармана деревянную коробочку и принялся вертеть ее в руках. Я терпеливо ждал. Городничий на что-то решался, поэтому не хотел перебивать его.

— Первым делом хочу поблагодарить тебя за благородное и храброе дело — ты избавил нас от невиданного зверя на Кайской сопке, — с торжественным видом начал он. — Мои вооруженные подчиненные испугались лезь на сопку и врали, что там были, а ты не побоялся. Ты осмелился пойти против убийцы и победил его, — мужчина слегка склонил голову. — Я никогда не забуду твою доблесть и мужество. Уверен, твое имя еще зазвучит. Но… не здесь и не сейчас, — глухо проговорил он, но тут же отогнал от себя навалившуюся тоску. — Но об этом потом, а пока прими от меня в дар вот это, — городничий протянул коробок.

Я взял его и, открыв крышку, увидел золотые часы с толстой золотой цепью.

— Благодарю, но…

— Никаких но! Это тебе подарок от меня. По-хорошему, я должен был представить тебя к награде, и я так и сделал, вот только… — он снова замялся. — Губернатор не позволил мне завершить начатое. Более того, он собрал о тебе сведения и велел… Завести против тебя дело о незаконной лечебной деятельности, а тебя самого взять под стражу, — говоря это, городничий смотрел вбок и лишь в конце поднял на меня виноватые глаза. — Здесь тебе не будет ни славы, ни почета, только ссылка и каторга.

Я сглотнул, чувствуя, как сердце стало биться чаще. Ну вот и все, случилось то, чего я боялся.

— Ясно, — выдохнул я. — Прямо сейчас возьмете под стражу или позволите попрощаться с близкими?

— Нет, этого не будет, — заговорщически прошептал он. — Губернатору сообщу, что замешкался и постановление на твой арест только утром сделал, а ночью ты куда-то подевался, и найти тебя не можем.

— Куда подевался? — не понял я.

— Бежать тебе надо, Степа. Бежать из города, и чтоб утром духу твоего поблизости не было.

— Бежать? Сейчас? — напрягся я, ведь у меня были совсем другие планы.

Сергей и Полина готовили меня к поступлению в академию, только вчера я новый дом снял, наконец-то избавился от Ерофея и… бежать. Куда?

— Прямо сейчас. Если утром тебя найдут — поедешь на каторгу,, ведь губернатор наш терпеть не может знахарей.

— Ясно… Спасибо, что предупредили, — я поднялся и двинулся в сторону двери.

— Степа, — позвал меня Юрий Валентинович и извиняющимся тоном продолжил: — ты уж прости меня, что не смог тебя отстоять. Я человек подневольный. Вынужден подчиняться

— В этом нет вашей вины. Здоровья вам, — кивнул я и вышел из кабинета.

Ноги сами вывели меня из управы, и я даже не заметил, как очутился у дома.

— Ну что? — вышел на крыльцо Семен. — Зачем городовой приезжал?

— Уезжаю я. Собери мне что-нибудь поесть в дорогу.

— Куда собрался на ночь глядя? — напрягся Семен. — Отдохнешь и утром поедешь.

— Утром будет поздно.

Я вкратце рассказал ему о том, что случилось. Семен выслушал меня и сразу приуныл. Даже глаза заслезились, но он сдержался.

— Все понятно. Помогу тебе собраться, чтобы ничего не забыл.

Пока парень возился на кухне, я сел за письменный стол генерала и начал писать письмо для Полины и Сергея. Это дело давалось мне с трудом, но я вкратце расписал причину отъезда и попросил позаботиться об Алевтине. Ей я тоже написал несколько слов, где пожелал счастья и напомнил об осторожности. Затем написал письмо Илье, в котором попросил его верить в себя и пообещал написать, когда устроюсь на новом месте.

Когда все вещи были сложены, Семен помог прикрепить мешки к седлу Пепельной.

— Это тебе, — я протянул ему сложенные купюры.

— Нет, не возьму. Здесь много, — упрямо мотнул он головой.

— Возьми. От чистого сердца.

— Ну ладно, — вздохнул он и забрал деньги, но не стал их пересчитывать и убрал в карман. — Спасибо.

— Гнедую себе забери. Она хоть и старая, но умная и выносливая. Лет пять еще послужит.

Семен кивнул и, опустив голову, еле слышно сказал:

— Не хочу, чтобы ты уезжал, но понимаю, что у тебя нет выбора. Береги себя. Надеюсь, когда-нибудь свидимся.

— Я тоже на это надеюсь, — подошел и обнял своего друга. Именно так я его могу назвать. — Спасибо за то, что был рядом и помогал мне во всём. Без тебя мне было бы тяжко. Оставайся таким же добрым, честным и справедливым. Ты большой молодец и мой настоящий друг. Когда найду себе место обязательно напишу тебе. Прощай. И не забудь передать письма.

— Передам, уж будь уверен, — кивнул он и в ответ крепко обнял меня.

Я отвязал Пепельную, взобрался на нее и, махнув рукой погрустневшему Семену, выехал со двора. Пепельная не спеша двинулась по ночному городу. Я же совершенно не представлял, куда ехать и что меня ждет впереди…