30

Полтора года спустя…

Константин

— Константин Львович, к вам Эллина Владимировна, — сообщает секретарша по связи.

— Пропусти.

Я поднимаюсь Лине навстречу, пока она заходит в мой кабинет. Сжимая крепко в напряжении кулаки за спиной, чтобы она не видела, впиваюсь внимательным взглядом в её лицо.

— Лина, не молчи!

— Отрицательно! — улыбается она, резко выдохнув и бросается мне на шею. — Полная ремиссия, Костя. И прогноз хороший! Врач говорит, что вероятность того, что рак снова вернётся, минимальна. Я даже смогу выносить ребёнка!

С души будто камень падает. Я прижимаю её к груди, и только потом отпускаю. Всё ещё виню себя, что не пошёл с ней к врачу сегодня из-за совещания. Она так боялась, но справилась.

Прошу Настю принести нам кофе, приглашение присесть Лине не требуется.

Она ещё бледная, но румянец на щеках от радостной новости играет. Уверен, скоро приведёт себя в порядок. И волосы отрастит после стольких курсов химии, и тело спортом в порядок приведёт. А то, что в груди теперь имплант — ничего страшного, Лина всегда умела обратить свои недостатки в достоинства. И меня научила.

— Что Сергей?

— Он заканчивает проект, а потом возьмёт отпуск. На целый месяц, представляешь? — улыбается. — И мы хотим, чтобы он сдал сперму, её тоже заморозят, как и мои яйцеклетки. А как только мой врач разрешит, будем беременеть.

— Отлично.

Настя как раз приносит кофе. Лина делает глоток и отставляет чашку.

— Ну а ты как, Костя? Рем говорил, дела в поисках твоей Катерины продвинулись.

— Да. Он вроде бы нашёл её. Точнее, где работает. У ребёнка её брата в Сочи день рождения через три дня, там её и поймаю.

— И как же ты выдержишь три дня?

— Выдержу. К отцу съезжу.

— Давно пора! Привет дяде Лёве передавай.

— Обязательно.

Лина прощается, целует в щёку и уходит, а я прошу секретаршу говорить всем, что меня нет. Надо привести мысли в порядок и подготовиться к встрече.

Я откидываю голову на подголовник кресла и прикрываю глаза, вспоминая свои эмоции полуторагодичной давности.

Лина позвонила, а когда прилетел, окатила новостью, что у неё подозрение на рак. Её придурошный Серёжа растерялся и впал в депрессию, и она осталась с проблемой один на один. Ей нужна была поддержка. А тут Катя каким-то образом узнала, что нас с Линой всё ещё связывают узы официального брака.

Я не мог бросить Лину. Мы были друзьями почти с самого детства. Однажды, когда мне было двенадцать, и отец в очередной раз выпорол меня за четвёрку в четверти, а мать ему только поддакнула, я сбежал на целых два дня к бабушке, которая жила в деревне за городом. И там встретил маленькую худенькую девочку, которая увидела мои слёзы и совсем не посмеялась. “Мальчики тоже могут плакать, когда им больно или очень обидно” — сказала тогда она и предложила пойти к речке поискать раков.

С тех пор мы дружили. Я — сын учёного, мальчик из интеллигентной семьи и Лина — девочка-сирота, у которой была только прабабушка. А в восемнадцать мы поженились.

Не родители, а именно Лина помогла мне поверить в себя, потому что при ней мне не нужно было прятать свои слабости, как при всём мире.

Потом я достиг определённых высот. Пришли деньги, а они, как часто бывает, портят людей. Однажды утром я проснулся в чужой постели, а когда стал копаться в себе, понял, что чувствую только стыд. Мне было стыдно, что я её обманул, да, но чтобы сердце взвыло о измене любимой женщине — нет.

Я пришёл домой и всё ей рассказал. Просил прощения, но увидел на её лице лишь облегчение.

— Кажется, я влюбилась, — сказала тогда Лина, опустив глаза. — В одного инженера у нас на фирме. Костя, прости меня.

Так бывает. Иногда любовь проходит. Иногда в это трудно поверить, но чувства тоже могут иметь срок годности. У наших с Эллиной он вышел.

Но за плечами были годы дружбы и взаимоподдержки, сотни пройденных ступеней наверх рука об руку. И мы не видели смысла это ломать.

Инженеришка, в которого втрескалась моя жена, оказался слабовольным обладателем маленького члена и такого же маленького эго. Он был занят своими разработками, предпочитая не сильно заморачиваться на шикарной женщине, которая провалилась почему-то в него. А Лина слишком любила качественный секс. И, однажды сказав об этом своему Серёже, получила зелёный свет. После того, как первый шок прошёл, она пришла ко мне.

Странно всё это было, особенно поначалу. Мы виделись с ней пару раз в месяц, иногда чаще, трахались, а потом она шла варить куриный супчик и лепить полезные котлетки своему инженеришке. Но так как всех всё устраивало, то париться по поводу перестали.

А потом появилась Катя. Были женщины и до неё, но меня за душу не брало. Лина всегда была в параллель. А вот Катерина всё перевернула. Мелкая вредная училка с охренительным ртом.

С Линой мы условились прекратить спать, да и пора было официально развестись, на что, почему-то, раньше времени мы не нашли. И тут у неё нашли рак груди. Я должен был быть рядом. Обязан. Не знал, как рассказать Кате, да поняла ли она меня бы?

А дальше случилось то, что случилось. Она как-то обо всём узнала и исчезла. Сменила номер, съехала с квартиры, уволилась из своей школы. Рыжая подружка была не в курсе, это точно. Рем бы вытряс из неё, родители Кати со мной общаться отказались, брат в Сочи честно сказал, что знает, где она, но мне стоит пойти на хер.

Давить я не стал. Я же не преследовать Катю собирался, а вернуть. А уж если я прижучу её брата, ситуацию мне это не улучшит.

Было и отрицание, и пьянка в говно с Ремом с утверждениями, что все бабы — сучки. Был и одиночный запой со звонками в “абонент недоступен”.

Чёрт тебя дери, Катерина, как у тебя вышло так мне душу исполосовать?

Так или иначе, я выполз из депресняка, поручил Рему держать руку на пульсе в поисках зайки-Зайченко. Отпускать её не собирался. А сам рванул в делах, чтобы не стухнуть.

И дела эти очень даже пошли в гору. Только вот Катерина моя никак не находилась. Мы искали и понемногу приглядывали за её братом, и вот, наконец, забрежжил свет в окошке. Богдан нашёл в пригороде Краснодара в небольшой школе на полставки молодую учительницу — Екатерину Валерьевну Зернову. Фамилия брата — хитро, Катя. Так сразу и не отыщешь иголку в стоге сена.

Богдан узнал, что в самом посёлке она не живёт, и как раз вознамерился выяснить подробнее, где именно. Но тут у Зерновых наметился праздник — первый день рождения ребёнка. Мы пообщались с поварами, которых пригласили обслуживать торжество, и сделали вывод по количеству и именам гостей на домашнем празднике в доме друзей семьи Зерновых, что Катя тоже приедет.

Там и встретимся, моя хорошая. Буквально через пару дней.

* * *

— Неужели соизволил, — брюзжит отец, не глядя на меня.

Он снимает рыбину с крючка и бросает её в ведро рядом.

— Привет, отец.

Стягиваю лёгкую кожаную куртку и бросаю её рядом прямо на траву, а потом сам опускаюсь на неё. Срываю колосок и, по старой привычке, начинаю его грызть.

— Совсем уже за старика и думать забыл.

— А я тебе давно говорил, чтобы переезжал ко мне ближе. Я тебе квартиру куплю или домик поприличнее. Ты же сам в отказ ушёл, пап. Тебе эта твоя халупа роднее.

— Это не халупа, а дача, которую мне партия выделила, — отвечает сердито. — И не за бабки твои на спекуляции заколоченные.

Отца всегда жутко расстраивало, что я не вышел умом, чтобы стать учёным. Учился хорошо, но вот светочем не стал, к их с мамой разочарованию. Единственный сын, да ещё и такой поздний. Отцу было почти сорок пять, когда я родился, он сам был учёным советской закалки. И слово бизнес для него так и осталось ругательным.

Но как бы там ни было, он мой отец. Старый, брюзжащий, ещё более мною недовольный, чем раньше, но отец. Наверное, он даже по-своему меня любит. Ну а я его.

— Бать, как думаешь, а из меня отец получится?

Папа поднимает на меня светлые, выгоревшие с годами глаза, и смотрит внимательно несколько долгих секунд. Уже жду, что он как всегда фыркнет и выскажет недовольство и претензии. Но, к моему удивлению, он снова переводит взгляд на удочку и говорит тихо:

— Уж куда лучший, чем из меня, Костя.

Не знаю почему, но это его признание для меня оказывается очень ценным. Неужели он жалеет, что за все тридцать лет мы с ним не стали близки?

Ещё какое-то время мы сидим на берегу речки, а потом идём в дом. Отец сетует, что суставы совсем не хотят работать, но от моего стотысячного, наверное, предложения лечь в клинику на лечение, отказывается.

Потом пьём чай в его доме, он рассказывает, что вчера смотрел по телевизору, что продукты снова дорожают, а пенсии так и остаются на одном уровне. Тут он тоже категорически отказывается “брать подачки от спекулянта”.

Уезжаю я уже почти ночью. Это, наверное, наша самая долгая встреча за последние десять лет. И самая продуктивная, потому что отец нехотя соглашается на визит к врачу на следующей неделе.

До Москвы ехать больше часа, и я, следя за лентой дороги, погружаюсь в мысли. А что если Катя нашла кого-то? Полтора года, блть, и это с её-то внешностью. Я-то любому готов ноги переломать, но стоит ли так ломать её? А что если она влюбилась, если собирается замуж или вообще беременна от другого?

От таких мыслей начинает печь огнём в груди.

Дерьмо, я ведь даже надеялся, что а вдруг отпустит со временем. А оно никак. И когда Рем сказал, что кое-что накопал, у меня внутри всё воспламенилось сильнее прежнего. Заболело, заныло. А что если я плохо искал и уже поздно? Надеялся, что сама объявится, хотел дать время.

Дурак.

Это же Катя, она упёртая. И я не знаю, как и что конкретно она узнала. Сбежала, даже объясниться не дала. Но и я идиот, раньше надо было решать это всё. Не успел. Не планировал, сам не заметил, как завис на ней, как влюбился.

И как бы я сказал?

“Катя, я тебя люблю, но я женат, хотя моя жена живёт с другим. Мы иногда трахались, но больше не будем и обязательно разведёмся”

Слала бы она меня далеко и надолго, опыт у неё уже был.

Два дня я собираюсь с мыслями, сгорая от нетерпения. Накануне вылетаю в Геленджик на свою квартиру, там и ночую, а утром уже в Сочи.

Еду в детский магазин за подарком для ребёнка. И вдруг подвисаю. Куклы, машинки, всякие игрушки… Я будто попадаю в какой-то другой мир, совершенно мне незнакомый. Возле стеллажей с детской одеждой парень и девушка с большим животом выбирают будущему ребёнку одежду, а я заглядываю с пары метров как дебил.

Бывают люди, на которых налезают такие микроскопические вещи? Носки как колпачок от ручки, шапки с напёрсток, штаны как на гномов. Всё это как-то непривычно будоражит внутри.

Пара уже странно поглядывает на меня, и приходится ретироваться. Что вообще купить ребёнку на год? Наверное, тот большой медведь или вертолёт на пульте управления не подойдут. Капец, я ведь даже не помню, девочка у Зерновых или мальчик. Рем сказал, они ещё одного ребёнка усыновили, ему тоже надо что-то купить, наверное.

Чувствую себя настолько далёким от всего этого, что даже теряюсь. Хорошо, что девушка-консультант подсказывает. Она совершенно не удивлена, что я не в курсе, к кому иду на день рождения — девочке или мальчику, поэтому предлагает купить универсальный подарок. Короче говоря, через двадцать минут я выхожу с большой коробкой, в которой сложен домик-контруктор зелёного цвета.

К дому друзей Зерновых подъезжаю чуть раньше и как раз через пять минут появляется машина Захара.

— Привет, — выхожу навстречу.

Доктор хмурится и руки не протягивает.

— Ты никак не отвалишь, мужик? — ставит руки в бока.

— Захар, я понимаю твою реакцию, но прошу тебя дать мне поговорить с Катериной. Я знаю, что она приедет.

— И ты не уйдёшь, да? — складывает руки на груди.

— Ну ты можешь попытаться вышвырнуть меня, конечно, но лучше не надо, я ведь снова приду, — пожимаю плечами.

Не знаю, то ли он проникся моим искренним настроем, то ли ему не хочется выглядеть помятым на фотках с дня рождения ребёнка после возможной потасовки, но Зернов кивает мне на ворота.

Я иду за ним, оказываюсь в обустроенном дворике очень приличного дома. Стол тут накрыт под навесом, всякие шарики и прочая детская атрибутика для фоток. Навстречу нам выходит высокий парень со светлыми волосами.

— Игорь, — протягивает руку, внимательно меня изучая.

— Костя, — отвечаю рукопожатием.

Игорь этот сразу видно, что непрост. Думаю, он вращается в местных бизнес-кругах, надо будет пообщаться.

А вообще ощущение незваного гостя у меня очень яркое. Ну что поделать, я не могу упустить шанс поймать свою Катерину.

Женщин не видно, видимо, должны приехать. Приходится околачиваться во дворе, сторонясь от персонала, накрывающего стол.

Захар с другом вытаскивают из дома большую колонку, и Игорь что-то настраивает на пульте. Может, я и ошибся, и этот парень имеет отношение к музыке, а не к бизнесу, уж очень он как-то легко и профессионально всё это делает. Хотя, что ему мешает быть и там, и там?

— Может, помощь нужна? — спрашиваю, когда вижу, как доктор сам тащит вторую колонку, пока его блондинистый друг занят.

— Не помешала бы, — зыркает на меня Зернов, и я подхватываю колонку сбоку.

Мы выносим её под навес, устанавливаем, и я пользуюсь моментом.

— Захар, скажи, — решаю обойтись без выяснений, удобно ли на «ты». — У Катерины есть сейчас кто-то?

Вообще, от доктора так и веет враждебностью и неприятием, но я потерплю. Мне нужна моя Катя.

— В некотором роде, — говорит нехотя и снова смотрит на меня коротко, но очень въедливо.

Вот и как это понять? Что значит в некотором роде, блядь? И как утихомирить ту удушающую волну, что вдруг вздымается в груди? Я давил все эти полтора года фантазию, подбрасывающую картинки, как мою училку трогает другой. Как целует её, раздевает… Дальше я глушил эфир кулаком о стену или стаканом коньяка. А сейчас что делать?

Доктор большего не скажет. По-моему, он даже весьма удовлетворён моей реакцией. Ковырнул и наблюдает с медицинским интересом — сдохну сразу или помучаюсь.

— Слушай, Костя, — кажется, будто имя моё ему горчит на языке. — У нас тут сегодня праздник. Дочке год. Испортишь — морду прям тут набью, не побоюсь последствий. Катя — моя сестра. И ты её обидел. Не знаю, насколько твои намерения в её отношении честные и открытые, но попытаешься причинить боль ещё раз, знай, её есть кому защитить.

Отношение Зернова ко мне понятно и мною принято. Но вопрос в том, что всё же он решил меня впустить. Есть основания? Знает о чувствах Катерины больше, чем говорит?

Сложно всё, твою мать. Сложно. Но я полтора года ждал момента встречи.

Ответить я Зернову не успеваю, потому что калитка ворот раскрывается и входит Катя.

— Приветик всем! — заявляет громко, обводя глазами двор, а потом цепляется взглядом за меня.

Улыбка меркнет, а лицо бледнеет на глазах. Кажется, будто она вот-вот свалится в обморок. Катя пару раз рефлекторно сильно моргает и даже делает шаг назад.

Поправилась немного. Совсем незначительно, даже не то что вес набрала, скорее налилась, где нужно. Волосы ещё светлее и длиннее плеч. Взгляд острее, что ли.

Зернов кивает своему другу, и они уходят в другую сторону двора. Проходя мимо, он легко касается плеча сестры, давая понять, что на её стороне.

— Здравствуй, Катерина, — делаю навстречу пару шагов.

Стараюсь двигаться плавно, потому что не отпускает ощущение, что она сейчас сорвётся с места и убежит.

Но Катя, сморгнув первый шок и удивление, нахохливается, сложив руки на груди и хмурится. Выпускает шипы.

— Здравствуй, Костя, — говорит достаточно твёрдо, но от меня вибрацию в голосе, хоть и едва уловимую, не скрыть. — Какими судьбами?

— Неотвратимыми. Ты правда думала, что я тебя не найду? Екатерина Валерьевна Зернова…

В её глазах проскальзывает какая-то секундная паника, но она тут же берёт себя в руки и ощетинивается ещё сильнее.

— А зачем искать? Тебе нечем заняться, Макарский? Жена, дети — иди к ним, заждались уже.

Делаю ещё пару шагов, оказываясь ещё ближе. Катя перетаптывается, но остаётся на месте.

— У меня нет ни жены, ни детей, Катерина, — отвечаю спокойно, а у самого огонь по горлу вниз ползёт, когда чувствую её запах.

Не сработало. Время ни хера не сработало. Я это понял давно, но втайне надеялся до последнего. Эгоистично рассчитывал, что увижу её, ничего не почувствую и пойму, что могу жить свободно, как раньше. Трахаться с женщинами, а не передёргивать, представляя шёлковую кожу своей зайки-Зайченко, спокойно есть, спать, работать. И всё это без перманентного зудящего чувства пустоты за грудиной.

Но это, блядь, не сработало.

Катя хмыкает и отводит глаза. Не верит.

— Опять меня за дуру держишь? — поднимает брови. — Хотя, это уже не важно, Костя. Отболело уже. Так что, давай — до свидания.

— Отболело, говоришь, — делаю ещё полшага, вторгаясь в её личное пространство и игнорируя взгляды доктора и его друга метрах в двадцати от нас. — А почему тогда пальцы дрожат, Катя?

— И ничего они не дрожат, — сердито сжимает кулаки и прячет под всё ещё сложенные на груди руки. — Прохладно просто.

— Нам нужно поговорить, Катерина, — сжимаю зубы, чтобы пресечь желание прикоснуться к ней хотя бы пальцем.

— Кому нам? — вздёргивает нос. — Мне — нет.

Ладно, понял, всё будет совсем непросто. Другого и не ожидал. Но реакция её говорит мне о многом. Врёт. Не отболело у неё, вот совсем.

За забором слышится шум шин, и через полминуты во дворе становится значительно больше народу. Катина тётка и жена Зернова заходят с детьми на руках. Малышка — именинница, видимо, прикольная. Похожа на торт — в разноцветной пышном платье и с большим бантом на голове, как у куклы. Ещё какая-то девушка с белобрысым мальчишкой чуть старше. Наверное, семья хозяина дома.

Жена Зернова задерживается удивлённым взглядом на нас с Катей, переводит на мужа, а потом снова на нас.

Договорить мы, естественно, не успеваем. Нас зовут к столу, усаживая меня рядом с Катей. Мы обязательно объяснимся, просто выберу момент чуть позже. Факт, что она пришла одна, подтверждает, что серьёзных отношений у неё, скорее всего, нет. А с “в некотором роде” я справлюсь. Очень постараюсь, по крайней мере.

Однозначно знаю одно — Катя моя. Я её не отпущу. Надо — волоком к себе потащу, а потом разберёмся. Надо хотя бы поговорить, упросить или заставить её выслушать меня, а там посмотрим.

За столом она сидит в напряжении. Я понимаю, что я тут не особо к месту, но в целом атмосфера очень дружественная и искренняя. У меня никогда такого не было, ни с кем, кроме бывшей жены и Рема я не был в принципе близок душевно, но и они не всегда были рядом. Богдан воевал, а Лина… ну тут вообще сложно дать определение. А вот такой чистой, искренней, лёгкой, свободной дружбы, семейных посиделок, да чтобы детский смех вокруг — у меня никогда не было.

И данный факт вдруг неожиданно ранит.

А ведь я мог бы быть уже сейчас частью всего этого. Не отщепенцем, незваным, нежелательным гостем, а частью. Полноправной частью. Нужно было лишь открыться раньше перед Катериной.

Но сперва я не считал нужным, а потом боялся. Тянул кота за яйца и дотянулся.

Катя почти не ест. Она старательно меня игнорирует, хотя я сижу рядом. Смеётся чуть громче, двигается иногда чуть резче. Вижу, как немного расслабляется, когда берёт на руки девочку Зерновых или их мальчика.

Прыскает, чуть прикусив губу, когда малыш вытирает измазанные в еде пальцы, о мою рубашку, но тут же снова хмурится.

Часа через два появляется какое-то движение. Родители Зернова уходят играть с детьми в оборудованную часть дворика, оставив нанятую няню сидеть в сторонке. Я мало-мальски тоже расслабляюсь, общаясь с мужчинами возле мангала, Катя с Викой и Марией негромко болтают возле стола.

— Через час поеду, — говорит Катерина. — Пора уже.

Вика ей что-то отвечает, мазнув взглядом по мне, но мне не слышно, что именно. Я подбираюсь. Через час тогда и поговорим.

И почему ей надо уходить? Надеюсь не “в некотором роде” ждёт.

— Кать, — зовёт с другой стороны двора, где играют дети, мать Зернова. — Там Рита приехала с Савелием, у неё самой дочка заболела. Я выйду за ним.

Катерина резко подскакивает и вытягивается как струна, метнув на меня острый взгляд, а во двор возвращается её тётка с… младенцем на руках.

Она подходит к Кате, и ребёнок тянет к ней руки, а потом прижимается и трётся носом о плечо, всхлипывает и затихает.

Так дети ведут себя с матерями. Не знаю, откуда уверенность, но точно знаю, что это её ребёнок.

Маленький, явно меньше года, но уже держит голову и спину. Ему больше полугода и меньше года. Месяцев… девять?

У Кати есть маленький околодевятимесячный сын.

Простая математика.

У Кати и… у меня?

С каждым моим шагом к ней она прижимает ребёнка всё крепче. Тот начинает сопротивляться и стучит ладошкой по её груди, требуя внимания или, может, молока. Из-за шума в собственных ушах я не сразу замечаю, что во дворе становится как-то тихо.

Можно предположить, что она рассердилась, переспала с кем-то и залетела, но правду я вижу, когда подхожу ближе. Шапочки на ребенке нет, и под светленькими волосами чуть выше виска виднеется бледно-сиреневое родимое пятно, крупное. Один из видов невусов, что могут передаваться по наследству.

У меня тоже есть такое на затылке под волосами.

Мальчик оборачивается ко мне и поднимает свои огроменные глаза. Светлые и чистые, я таких не видел никогда и нигде. И смотрит так, будто всё знает. Внимательно и проникновенно заглядывает в самую душу, заставляя что-то большое и тяжёлое сильно шарахнуть в груди.

— Иди ко мне, Савушка, — жена Игоря протягивает руки к ребёнку, и он, хоть и без особого желания, но идёт к ней.

Катя продолжает стоять, опустив глаза несколько секунд, а потом резко вскидывает их на меня.

— Отойдём, — говорит глухо и, развернувшись, шагает в глубину сада.

Я иду за ней, пытаясь осознать то, что вслух пока никто не произнёс. В голове туман, в груди жжёт.

Катя останавливается за домом под раскидистым деревом, складывает снова руки на груди в оборонительном жесте и твёрдо смотрит мне в глаза.

Молчит.

— Ребёнок мой? — выдавливаю севшим голосом, понимая, что нутро топят новые эмоции. Саднящие, злые, болючие.

— Это имеет значение? — выгибает бровь, а у самой нижняя губя дрожит.

— Отвечай, Катя.

— Он мой.

Она пытается говорить твёрдо, но у неё не получается. Голос срывается, а веки краснеют.

Я думал, что увижу её и мы поговорим. Попрошу прощения, сделаю всё, чтобы снова была моей. Но сейчас я чувствую дикую, обжигающую злость. Саднящую досаду.

Отомстила.

Размазала, блядь. Секрет за секрет тебе, Макарский.

— Нам пора, Сава приболел, не хочу, чтобы другие дети тоже заразились.

Катя делает шаг, но я сжимаю пальцы на её руке.

— Ты офонарела, Катерина? — сжимаю зубы, чтобы не сказать чего похуже. — Ты скрыла от меня сына и теперь пытаешься уйти, как ни в чём не бывало?

— Нам надо домой.

Меня кроет. Глаза застилает пеленой. Знаю, что потом пожалею, но сейчас осознаю, что простить ей не могу. Пришёл вымаливать прощение себе, а в итоге всё летит к чертям. Но она скрыла от меня ребёнка. Моего сына. Какая у него фамилия? Когда день рождения? Здоров ли он или ему что-то нужно?

Она, блть, не имела права. Так нельзя наказывать меня было. Не таким способом.

— Ты и ребёнок едете со мной.

— Ещё чего! Нет…

— Да, Катя, — отпускаю её плечо и беру себя в руки, хотя сейчас мне крайне трудно это сделать. И говорю то, что, скорее всего, разверзнет между нами настоящую пропасть. — Ты позволила себе отобрать у меня сына, не дав право даже знать о нём. Не заставляй меня поступать так же.