31

Катерина

Внутри всё обрывается. Желудок сжимается и будто сначала подскакивает вверх, а потом падает вниз.

— Ты не посмеешь, — выдавливаю сквозь зубы, прекрасно понимая, что посмеет.

Если решит, то посмеет. И даже, если у него не получится, сражаться за Саву придётся всем, потому что одна я ничего против Макарского не стою. В борьбу будут втянуты все: мои родители, Захар и его семья. А им самим непросто сейчас.

Костя пройдётся катком по всем, если посчитает нужным.

— Надеюсь, мне и не придётся, — говорит негромко, придавливая тяжёлым взглядом. — Собирай ребёнка и поехали. Напиши список, что тебе нужно в первую очередь или заедем, где живёшь. У нас сегодня состоится долгий разговор, Катя.

Не могу сказать, что хорошо его знаю. Жизнь показала, что совсем нехорошо. Но и таким злым не помню, чтобы видела. И это пугает.

Я понятия не имею, что теперь делать. Конечно, силой увести меня отсюда брат не даст, но что дальше? Захар только-только отмылся от того скандала с абортом, информацию о котором вытащил на поверхность бывший муж Вики, а Костя способен потопить его так, что потом будет не подняться. Готова ли я на такое? Они с Викой помогали мне всю беременность и после рождения Савы, оплачивают няню, пока я пытаюсь работать. Я не могу так поступить с ними.

— Для ребёнка это стресс, Костя, — сбавляю тон не ради себя, а ради сына. — Он привык спать дома.

— Ему в любом случае привыкать к другому дому. Но если так принципиально, то эту ночь переночуем у тебя, соберёшься и завтра переедем.

Тон ровный и твёрдый, взгляд прямой, губы сжаты. Никаких ухмылок, подмигиваний и игры бровями, как я помню. Жёстко и безапеляционно. Передо мной не Костя — бывший любовник, а тот мужчина, который привык держать в руках власть.

И мне страшно. Я холодею настолько, что даже не могу сейчас ничего сказать, не могу оспорить.

— Пойдём, — кивает он на двор и уходит, а мне ничего не остаётся, как пойти за ним.

Савушка видит меня и машет ручками, супится и начинает беспокоиться у Маши на руках. Я забираю его и крепко прижимаю к себе, чувствуя, как заходится сердце.

Я не боялась Костю никогда. Увидев тот блог и услышав подтверждение от него, сгорела внутри до пепла. Собрала вещи и через час уехала. Перебралась к родителям на два дня, оттуда всё удалённо оформила по увольнению. Спасибо Наталье Константиновне, что пошла навстречу.

Мама и папа очень переживали. Я сказала им правду: что встретила мужчину, что влюбилась, а сейчас узнала, что он меня обманул, что оказался женат на другой. Папа ругался так, как я никогда не слышала от него, мама плакала вместе со мной. И я уехала. Сначала на месяц к троюродной сестре в Тулу. Там я и поняла, что беременна. Прилетела к брату с просьбой помочь. Я была так ужасно зла, расстроена и без малейшего представления, что мне делать дальше, что в первые дни думала об аборте. Но как только увидела на мониторе УЗИ пульсирующую точку в кружочке, когда поняла, что это бьётся сердце моего ребёнка — ни в чём не повинного, я передумала.

И вот тут пришёл страх.

Я не хотела ни видеть Макарского, ни слышать, ни тем более с ним о чём-то разговаривать. Одно дело было исчезнуть, спасаясь от собственных чувств, и совсем другое понимать, что мне нечего противопоставить этому человеку. А терять есть что.

Он говорил, что хочет от меня детей. И при этом состоял в браке с женщиной, с которой у него иметь их, как я поняла, не получалось. Это могло показаться бредом, но тогда мною завладел дикий страх, что Макарский лишит меня ребёнка.

А может, ему было бы всё равно. Тем более, что жена, как я поняла, наконец была беременна. Зачем ему ребёнок от провинциальной учительницы, если в столице ему должна родить красавица-жена? Законная супруга.

В любом варианте для меня были бы только боль и страх, поэтому я приняла решение. Захар дал мне свою фамилию, помог поселиться в небольшом пригородном посёлке возле Сочи. Я нашла работу и преподавала до декрета. Вика и брат поддерживали меня, хотя у них самих были непростые времена.

Слава Богу, беременность оказалась лёгкой. У меня не было никаких проблем, если не считать небольших отёков уже в последние недели. Савелий родился в срок, роды принял брат, всё прошло хорошо. Никаких осложнений ни у меня, ни у малыша. Будто кто-то мне помогал там на верху. Малыш мой оказался спокойным. Первые месяцы в основном спал и ел, колики нас почти не побеспокоили, первые зубки вылезли в четыре месяца и никоим образом не нарушили самочувствие или сон.

Я уже через неделю после родов нашла работу в интернете, и даже неплохо оплачиваемую. По крайней мере, на подгузники нам хватало, а кормила я грудью, так что на детском питании получилось сэкономить. Брат помогал, родители. Когда Савушке исполнилось полгодика, я вышла на неполную ставку, чтобы сохранить пособие и получать зарплату. Захар и Вика, хоть я и отказывалась, оплачивали няню.

Как всё-таки важно иметь любящую и поддерживающую семью. И сейчас я не могу, просто не имею морального права подвести их. А именно так и получится, если втяну в борьбу с Макарским.

Поэтому я не стану. Не сейчас. Сделаю, как говорит, а там посмотрим. Постараюсь выяснить, насколько серьёзно он настроен и что ему нужно. Может, это просто первые эмоции, и он поймёт, что мы ему не нужны. А он не нужен нам.

Все смотрят на нас очень внимательно. Захар подходит и приобнимает за плечо, показывая, что я могу на него рассчитывать.

— Всё хорошо, — улыбаюсь, глядя ему в глаза и стараясь скрыть свои истинные эмоции. — Костя отвезёт нас с Савелием домой. Я тебе напишу.

Брат кивает, но вижу, что ни капли не верит, что всё хорошо. Будет волноваться, допытывать, как и что. Но я с этим справлюсь, навыки конспирации у меня имеются.

— Поехали, — максимально нейтрально говорю Макарскому, прощаюсь со всеми и иду к воротам.

Когда оказываемся в машине, отрезанными от остальных за закрытыми дверями, мне приходится сильно постараться, чтобы унять панику. Малыш ведь всё чувствует.

Если во дворе дома Котовских я ещё как-то держалась, понимая, что не одна, сейчас осознаю, в каком опасном положении оказалась.

— Адрес назови, — отзывается с водительского сидения Макарский, а мне хочется выпрыгнуть с малышом из машины и бежать куда глаза глядят.

Но я называю. Обнимаю Савушку, прикрыв глаза, целую его в макушку, вдыхая родной запах. Глажу по спинке, пока он умащивается поудобнее и прикрывает глазки.

Я выстою. Пойду на любые условия, что поставит Костя, но сохраню своего малыша. Не отдам, чего бы мне это ни стоило.

* * *

К моему дому подъезжаем минут через сорок. Савушка хнычет, когда бужу его, чтобы выйти из машины. Ему уже и на ночной сон скоро, он привык рано ложиться.

— Тише, малыш, сейчас будем дома, — говорю ему и целую в сморщенный недовольный носик и тут же ловлю на нас внимательный взгляд Макарского.

Отворачиваюсь, не желая разбирать, что именно в этом взгляде. Себя тоже не хочу анализировать. Слишком много эмоций, связанных с ним, я пропустила через себя за эти полтора года, слишком много слёз пролила в тишине и одиночестве, показывая всем остальным, что всё в порядке.

— Катерина! — к нам навстречу торопится Лидия Васильевна — женщина в возрасте, у которой я снимаю квартиру. — Вот я тебя и поймала.

Её ещё сейчас мне не хватало.

— Я и не пряталась, Лидия Васильевна, — разворачиваюсь к раскрасневшейся от быстрой ходьбы женщине.

— Как же! Я дважды приходила! Вот вчера в двенадцать, и до этого тоже.

— Вы же знаете, что я на работе в это время, а няня никому не открывает. К тому же, у меня телефон есть.

— Ага, — кривится, уперев руки в бока. — Всё у тебя есть: и телефон вон с экраном каким, и няня, только денег за квартиру я не вижу.

Как она мне надоела. Квартиру я сняла у её сына, который с семьёй уехал три месяца назад, и с тех пор эта женщина меня донимает. То наперёд за полгода плату требует, то ключи запасные забрать хочет, ей видите ли, надо ходить контролировать, чтобы порядок был.

А ещё ходит и всем соседям рассказывает, что как могли меня вообще тут учителем взять в посёлке, если я — девушка, не обременённая моралью. Ребёнка нагуляла, живу одна, деньги непонятно откуда беру.

— С вашим сыном я договаривалась об оплате десятого числа. Вот десятого, после моей зарплаты, и рассчитаюсь, — отрезаю и разворачиваюсь идти к подъезду.

— Ишь ты! Грубиянка! — уже привычно летит в спину.

— Стоп, — вклинивается Макарский, а меня коробит, что он всё это наблюдал. — Лидия Васильевна?

— Да, — приосанивается хозяйка квартиры. — А вы кто?

— Тот, кто не позволит так разговаривать с Катериной, — я загораюсь возмущением, когда Макарский достаёт пачку купюр и протягивает Лидии Васильевне. — Завтра она съедет.

Женщина быстро берёт деньги и сразу засовывает в карман. Даже не пересчитывает, потому что и так понятно, что там больше, чем я должна ей заплатить.

— Как завтра? А убирать кто будет? Я, что ли?

— Клининг вызовите, — бросает Макарский и кивает мне на подъезд, — там достаточно.

Я хочу возмутиться, но начинает плакать Сава. Наверное, этот переполох испугал его. Крепче прижимаю малыша к себе, решив разобраться с Макарским после, и иду к подъезду.

Савелий редко ведёт себя так, как сейчас. Голосит, выкручивается, выгибается. Личико всё красное, а голос такой, что уши закладывает. Я с трудом выношу его крик, хочется сразу сделать всё, что ему хочется, зацеловать и заобнимать, но сейчас я даже где-то в глубине души рада, потому что надеюсь, что папочке не понравится и он сбежит обратно.

— Давай ключи, — Макарский отбирает у меня связку, которую я, учитывая разбушевавшегося Саву, едва выуживаю из кармана, и сам отпирает дверь квартиры.

Приглашение ему не нужно, он без него отлично справился, приперевшись ко мне. Я стараюсь держать себя в руках и успокоить сына, но внутреннее ощущение потери безопасности заставляет ныть в груди.

Сбрасываю кроссовки и иду с малышом в зал — нашу единственную комнату, не считая кухни и санузла. Понятия не имею, где Макарский собирается расположиться на ночь. Пусть спит на табурете на кухне. Жаль, что на двери комнаты у меня нет замка.

Сава, весь зарёванный и уставший, наконец успокаивается. Ещё всхлипывает, требуя приложиться к груди и, наконец, спокойно уснуть, но уже хотя бы не кричит.

Я полностью игнорирую Макарского. Чести много — внимание ему уделять. Раздеваю сына, мою его быстренько под краном, потому что на ванную нет ни времени, ни сил, надеваю чистый подгузник и футболочку.

Костя, засунув руки в карманы, стоит у окна. Он тут лишний. Неужели не чувствует? Это мой мир. Мой и сына, а Макарского я вычеркнула. Вышвырнула из мыслей и из сердца. По крайней мере, так всё это время считала.

— Можешь выйти? Мне надо Саву покормить.

— Я чем-то мешаю? — разворачивается к нам и смотрит в глаза.

Всем, Костя. Всем.

— На ночь он ест грудное молоко, — смотрю в ответ в ожидании, что до него дойдёт.

— И? Мой сын будет сосать грудь моей женщины. Почему я должен выходить?

О, он серьёзно?!

— Костя, пожалуйста, — говорю ровно, но сдерживать яростные нотки получается с трудом. — Ребёнку надо уснуть в привычной обстановке.

Ну же, Макарский, не спорь. Просто уйди.

— Хорошо, — отвечает спустя несколько секунд молчания. — Буду в кухне.

Когда он выходит, у меня получается, наконец, спокойно выдохнуть. В теле всё равно сохраняется напряжение и сейчас оно выстреливает дрожью в пальцах и скованностью в плечах. Молоко отходит плохо, я вижу это по Саве, который сосёт быстро и яростно, но потока толком дождаться не может. Пытаюсь расслабиться, как учил Захар, чтобы гормоны сработали, и малыш смог получить своё молоко.

Я так делала уже много раз, и у меня получается. Савелий наедается и через пару минут сладко и крепко засыпает. Я тяну, никак не переложу его в кроватку, потому что это означает, что мне надо будет встать и выйти к Косте. А я не хочу.

Но сколько не сиди, маленькому нужно нормально лечь в кроватку. Я аккуратно перекладываю его и прикрываю тёплой пелёночкой, целую, снова обещая ему и себе, что никому и ни за что не отдам.

Макарский сидит за кухонным столом с чашкой чая. Он снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы на рубашке, закатал рукава. Смотрит понуро на собственные ладони.

И снова на меня накатывает ощущение нереальности происходящего. Макарский на моей кухне смотрится так же неестественно, как… как я в его жизни.

Он поднимает на меня глаза, когда я, обхватив себя руками, присаживаюсь за стол напротив.

В глубине души я знала, что когда-то этот момент настанет, и Костя узнает о ребёнке. Но не думала, что так скоро. Надеялась, что когда это произойдёт, сын уже будет большой и всё будет понимать. А такого маленького, если Макарский решит отнять, то заставят забыть меня.

Боже, как страшно потерять это маленькое родное существо, которого ещё вот совсем недавно и не было на свете. Может, я схожу с ума, может, накручиваю, но как иначе, если страх парализует?

Мы сидим за столом и смотрим друг на друга. Ни он, ни я взгляд не опускаем.

— Ты не посмеешь забрать его, — повторяю ещё раз, вдавив под столом ногти в ладони до боли, чтобы сохранить максимально спокойное выражение лица.

— Я и не стану, — отвечает спокойно, почти устало, и я уже даже хочу выдохнуть с облегчением, но тут он добавляет: — Я заберу вас обоих.

— Вот как, — откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди, чтобы хоть как-то защититься от его энергетики. — А ты спросил, хочу ли я этого?

— А ты спрашивала меня, хочу ли я, когда решила скрыть от меня факт рождения сына? — упирается ладонями в стол и будто нависает надо мной, хотя остаётся сидеть на месте.

Мы словно ходим по кругу, идём по тому же кольцу, что и во дворе Котовского сегодня.

— Зачем, Костя? Зачем мне было говорить тебе о нём? У тебя жена, вы планировали ребёнка!

— Да кто тебе такую чушь сказал?! — Макарский вскакивает, повышая голос, но тут же осекается, бросив взгляд на прикрытую дверь кухни. — Какого ещё ребёнка?

— Я видела тебя в интернете с ней у клиники! — тоже вскакиваю. Ругаться шёпотом, оказывается, сложнее, чем криком. — И ты сам подтвердил, что женат!

— В интернете? — Макарский застывает, удивлённо моргая. — Ты увидела какую-то статью, задала один единственный вопрос, лишив меня права дать хоть какие-то пояснения, и сбежала, утаив беременность? Ты вообще сама слышишь, как тупо это звучит?

Я захлопываю рот и сглатываю. То, как сейчас произнёс он, и правда звучит… странно. Просто извернул, как обычно, как ему удобнее.

— Катя, как только мы стали близки, я с ней не был. Брак оставался формальностью, и я собирался с этим разобраться ближайшее время.

— Хочешь сказать, я разбила твою семью? — шокировано смотрю на него. — Так я ещё и разлучница?

— Нет! Чем ты слушаешь? — качается головой. — Это сложно объяснить, но я попробую. Пусть и с опозданием, но попытаюсь. Мы поженились в восемнадцать. Без особой любви, но с крепкой дружбой и физической совместимостью. Разошлись уже давно, задолго до встречи с тобой, Лина живёт с другим, но оформить развод никак руки не доходили. И да, иногда мы виделись и трахались.

Это всё слишком для меня и непонятно. Как и казалось мне с самого начала, Костя слишком испорчен, мне такого не понять. Спать с женой, которая уже живёт с другим, но ещё не в разводе, а также одновременно подкатывать ко мне.

— Прости, — поднимаю ладони, останавливая его. — Достаточно, для меня это за гранью.

— Я понимаю, Катя, но такова была моя жизнь до тебя. Мне извиниться за то, как я жил? — он снова наращивает эмоции в голосе. — Такой была моя жизнь, да, что уж поделать. А потом я встретил тебя, и всё изменилось. Я не врал — я действительно влюбился. С Линой мы больше не виделись для близости, документы на развод были на оформлении. Но тут ты увидела что-то там в интернете и сбежала. Очень по-взрослому, да.

— То есть это я виновата? — у меня тоже не получается говорить тихо уже. — Хочешь сказать, в Москву ты летал для оформления развода?

— И его тоже. А ещё у Лины обнаружили рак, и я должен был помочь. Она мой друг, Катя. Не только бывшая жена и сексуальная партнёрша. Ещё и друг, да, и сейчас в том числе.

Сжимаю голову ладонями и отворачиваюсь. Слишком много информации, слишком много эмоций. И новых, и тех, что я консервировала эти полтора года глубоко в груди, сейчас они нашли лазейку, сломали дамбу и бьют ключом. Меня разматывает внутри, раскручивает то, что я держала в железном кулаке усилием воли. Слёзы подкатывают, злость кипит, обида душит.

— Чего ты хочешь сейчас, Костя? — оборачиваюсь и спрашиваю севшим голосом. — Что тебе от нас нужно?

— Как и всегда, — пожимает плечами устало. — Ты, Катя. Я хочу тебя. Я по-прежнему люблю тебя. Хочу растить сына, о котором узнал всего несколько часов назад.

— И поэтому угрожаешь отнять его? — у меня вырывается истерический смешок.

Макарский прикрывает глаза на несколько секунд и молчит. Кажется, его запал злости угас, оставив за собой дикую усталость.

— Ты выбора мне не оставляешь, — говорит тихо. — Я хотел бы иначе, но я не готов снова искать тебя, когда ты вдруг решишь сбежать. Вас искать. Поставь себя на моё место, Катя. Ты скрыла от меня сына, такое сложно принять, — голос его становится твёрже, а взгляд снова приобретает тяжесть и остроту. — Сын будет расти рядом со мной. Будешь ли рядом ты — сама решай. Выбор за тобой, Катерина.

Выбор без выбора.

Разговор ни о чём.

Думаю, мы оба сказали, что хотели. Я ухожу и закрываюсь в душе, где даю волю слезам. Знаю, что они проблему не решат и даже состояние не облегчат, но сдержаться не могу.

А когда выхожу, даже не смотрю на кухню. Я хочу спать. Забыться хотя бы на несколько часов рядом с кроваткой своего зайчика. Подхожу, чтобы прикрыть его, если столкнул одеялко, но вся внутри вдруг леденею, потому что кроватка оказывается пуста. В квартире тишина, будто нет никого. Мне кажется, что моё сердце останавливает, а волосы на голове начинают шевелиться.

Нет, пожалуйста, нет-нет.

— Он расплакался, когда ты была в душе, — слышу из тёмного угла комнаты, — уснул уже, но я не решился переложить обратно.

Макарский сидит в кресле у окна и в слабом свете я вижу, как бережно он держит Саву, спящего на его груди, раскинув ручки и ножки. Мне хочется тут же подбежать и отнять ребёнка, но… я вдруг зависаю будто. Смотрю на крупные мужские ладони, обхватившие детскую спинку, на то, как малыш своей щёчкой прижимается к широкой мужской груди. На размеренное, спокойное дыхание обоих. И вдруг чувствую болючий укол в сердце.

Я была так уверена в своём решении, так зациклена на боли и обиде, что… думала лишь о себе, получается? Считая, что поступаю правильно, я лишила не только отца сына, но и сына отца. Не спросила, всё сама решила. Уверила себя, что поступила верно, но…

А что если нет?