Глава 3

Я ненавижу утро. Всей своей сущностью, каждой клеточкой невыспавшегося, измученного организма ненавижу эту липкую, беспощадную субстанцию, которая нагло пробивается сквозь сомкнутые веки, сквозь подушку, натянутую на голову, сквозь любые барьеры и насильно, грубо, без спроса возвращает тебя в реальность. Но особенно люто, до зубовного скрежета, до желания запустить чем-нибудь тяжелым в окно, я ненавижу это конкретное утро. Утро, когда судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора — ухмыльнувшись своей кривой, ядовитой ухмылкой, решает надеть на меня дурацкий колпак с бубенцами, ткнуть носом в табличку с надписью «Полная идиотка» и заставить маршировать по коридору под барабанный бой собственного позора.

В коридоре Академии Стихий бурлил, кипел, вибрировал привычный утренний хаос. Воздух, густой от остаточных эманаций сотен заклинаний, юношеского пота, дешевых духов и магических экспериментов, проведенных накануне в общежитии, звенел от топота десятков ног, спешащих по своим, без сомнения, архиважным делам. Первокурсники с затравленными, расширенными от ужаса глазами носились по бесконечному лабиринту коридоров, цепляясь не по размеру большими сумками за острые углы стен, за статуи древних магов, за собственные мантии, и распугивая сонных призраков-хранителей, которые только-только начали свой утренний обход. Старшекурсники, напротив, старательно, с достоинством павлинов на параде, изображали умудренных опытом владык мира, проходя сквозь толпу с таким видом, будто каждый камень в этих древних стенах, каждый витраж, каждая пылинка в солнечном луче были заложены, созданы и одобрены лично ими. В общем, все как обычно. Обыденность, рутина, предсказуемость. Моя стихия.

Я, Эйра Тайл, студентка четвертого курса факультета целительства с неплохими (ладно, отличными, но кого это волнует?) задатками и хроническим, въевшимся в кости недосыпом, плелась на пару по травологии к профессору Вязелю. Единственным моим желанием, единственной молитвой, обращенной к равнодушным небесам, было чтобы эта лекция, известная своим монотонным, усыпляющим даже кактусы и големов голосом профессора, прошла максимально быстро, безболезненно и без каких-либо эксцессов. Я мечтала просто сесть на свою галерку, подпереть голову рукой и тихо, мирно погрузиться в полудрему, переваривая вчерашний кошмар.

Вчерашний разнос у ректора. Одна только мысль об этом вызывала во мне волну тошнотворной, липкой паники. Я всю ночь провела в бесплодных, мучительных попытках уснуть, ворочаясь с боку на бок на своей узкой кровати, сбивая простыни в комок и проклиная все на свете. Я прокручивала в голове, словно заезженную, треснувшую пластинку, одну и ту же картину: его самодовольную, ленивую улыбку, его серые глаза, смотрящие на меня с каким-то темным, пугающим предвкушением, его голос, произносящий: «Я сам выбрал тебя». Лайам ap’Шайн. Чтоб его демоны побрали вместе с его боевым факультетом. И почему он тогда на меня так смотрел? Что этому напыщенному, самовлюбленному индюку вообще от меня нужно? Мало того, что моя стипендия и исследовательский грант, моя мечта, мой пропуск в большую науку, теперь висят на волоске над пропастью, так еще и придется учить этого высокомерного типа залечивать царапины. Проводить с ним время. Наедине. В одной аудитории. Унижение. Пытка. Медленная, изощренная казнь.

— Эйра! Ау, прием! Мир вызывает Эйру Тайл! Ответьте, база!

Голос Миры, звонкий, бодрый и до отвращения жизнерадостный, словно утренний колокольчик над ухом спящего человека, врезался в мои мрачные мысли и разбил их вдребезги, как хрустальную вазу кувалдой. Моя лучшая подруга и соседка по комнате семенила рядом, являя собой настоящее чудо акробатики и многозадачности: одной рукой она пыталась удержать на плече сползающую, угрожающе раскачивающуюся сумку, забитую под завязку звенящими артефактами и древними фолиантами, а другой — донести до рта картонный стакан с яблочным соком, умудряясь при этом не пролить ни единой капли на свою идеально отглаженную мантию.

— В облаках, — буркнула я, не сбавляя шага и глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там тихо. Там спокойно. Там никто не бесит до состояния кипения мозгов.

— О, «бесит» — это кодовое слово! Пароль! — Мира хитро прищурилась, и в ее карих, всегда смеющихся глазах заплясали озорные чертики. — Ну-ка, ну-ка, колись! Кто на этот раз удостоился высокой чести быть твоим личным врагом номер один? Опять этот зануда-староста с некромантского, с его маниакальной, патологической страстью к порядку и тишине? Или тот горе-первокурсник, который на прошлой неделе перепутал корень мандрагоры с обычной морковкой и чуть не лишил всю Академию барабанных перепонок?

— Лучше бы он, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать глухая, беспросветная злость.

Я подняла глаза, чтобы посмотреть на Миру, найти в ее взгляде поддержку и понимание, и… мир вокруг словно схлопнулся. Сжался до одной-единственной, ослепительно яркой точки, застывшей в самом конце коридора. У огромного арочного окна, заливающего коридор потоком золотистого, медового утреннего света, в ореоле танцующих пылинок, как в раме драгоценной картины, стоял ОН.

Лайам ap’Шайн собственной персоной. Он развалился на широком каменном подоконнике с таким видом, будто это не холодный, грубо отесанный камень, а его личный трон, инкрустированный драгоценными камнями и устланный шкурами поверженных врагов. И он улыбался. Но не мне, нет. Девушке, которая прижималась к нему сбоку, точно породистая, холеная кошка, вьющаяся у ног хозяина и выпрашивающая ласку.

Блондинка. Высокая, гибкая, с точеной, словно вырезанной из мрамора фигуркой и факультетским значком иллюзионистки, поблескивающим на груди в лучах солнца. Она что-то щебетала, заливаясь серебристым, искусственным смехом, заглядывая ему в глаза с придыханием и кокетливо поправляя идеально сидящий воротник его форменной рубашки. Ее пальцы с длинным, хищным маникюром то и дело касались его шеи, ключицы, задерживались на пуговицах, словно невзначай скользили по ткани, очерчивая контуры сильного тела. Лайам… слушал. С этой своей фирменной ленивой полуулыбкой, от которой, как судачат сплетницы во всех углах Академии, у девушек не то что колени подкашиваются — они падают в обморок пачками, штабелями, прямо на каменный пол.

У меня внутри что-то дернулось. Резко, больно, остро, словно в самое сердце, без анестезии, воткнули длинную, раскаленную иглу и медленно, с садистским наслаждением, проворачивали. Ревность? Нет, бред. Какая, к демонам, ревность? Я его ненавижу! Просто неприятно, физически неприятно видеть, как объект твоей вынужденной ненависти (пусть и временной, пусть и по принуждению) так по-свински, так вызывающе себя ведет. Да, именно так. Просто отвращение к его распущенности.

— Ого, — выдохнула Мира, тоже заметив эту идиллическую, тошнотворно-красивую картину. — А король боевиков, смотрю, с самого утра пораньше уже раздает авансы направо и налево. Интересно, эта блондиночка у него ночевала или только строит грандиозные планы на сегодняшний вечер?

— Мне все равно, — отрезала я, чувствуя, как голос предательски сел, стал хриплым и чужим. Я резко ускорила шаг, практически переходя на бег, стремясь поскорее проскочить мимо этой отвратительной, выворачивающей душу наизнанку картинки.

— Ага, конечно, «все равно», — хмыкнула Мира, едва поспевая за мной и рискуя расплескать свой драгоценный сок. — Ты не идешь, Эйра, ты несешься, как угорелая, словно за тобой свора демонов гонится! Причем личных, кровных обидчиков, которые знают все твои самые постыдные секреты.

— Я просто не хочу опоздать к Вязелю, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Он же потом поллекции будет бубнить про пунктуальность и ответственность, усыпит всех, а на меня косо посмотрит, как на главную нарушительницу спокойствия.

— Ага. — Голос подруги сочился таким концентрированным сарказмом, что им можно было бы заправлять светильники. — Именно поэтому ты смотришь прямо перед собой стеклянным, невидящим взглядом и делаешь вид, что этого сладкого, аппетитного пятнышка вон там, у окна, вообще не существует в природе? Что ты его не видишь?

Я стиснула зубы до хруста, до боли в челюсти. Мы проходили мимо. Совсем рядом, в каких-то жалких трех метрах. Сквозняк, вечно гуляющий по древним коридорам Академии, словно издеваясь, донес до меня его запах — резкая, бодрящая мята, электрический, свежий озон после утренней магической тренировки и что-то древесное, терпкое, мускусное, от чего внутри все сжималось в тугой, болезненный, пульсирующий узел. Краем глаза, самым краешком, я видела, как блондинка заливисто, фальшиво рассмеялась, запрокинув голову назад, и демонстративно, с вызовом положила ладонь ему на грудь, прямо в район сердца, растопырив пальцы.

Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Ради всего святого, Эйра, просто пройди мимо, и все. Ты сильная. Ты умная. Ты выше этого. Тебе плевать. Тебе абсолютно, глубоко, безразлично…

Я посмотрела. И наши взгляды столкнулись. Столкнулись с силой двух поездов, несущихся навстречу друг другу по одним рельсам.

Серые глаза Лайама, холодные, как северное море перед штормом, смотрели прямо на меня. Сквозь блондинку, сквозь ее воркование и прикосновения, сквозь ее фальшивый смех, сквозь весь этот дурацкий, ненастоящий мир. Он смотрел на меня с той пристальной, темной, гипнотической интенсивностью, от которой воздух в легких кончается мгновенно, без остатка. В его взгляде не было ни капли, ни тени той лени и снисходительной скуки, с которой он слушал девушку. Там горело что-то совершенно другое. Глубокое, первобытное, требовательное, собственническое. Что-то, от чего по моей коже, по позвоночнику, по затылку пробежал табун ледяных мурашек размером с бизонов, а в животе взорвался, рассыпался миллионами осколков фейерверк из бабочек. Огромных, тяжелых, с острыми краями крыльев.

Я отвела взгляд первой. Разумеется, первой. Я всегда проигрываю в эти гляделки. Я всегда сдаюсь, отступаю, прячусь в свою раковину, потому что боюсь обжечься.

— Эйра! — Мира больно дернула меня за рукав мантии, когда мы наконец завернули за спасительный угол и благополучно скрылись из поля зрения. — Ты чего покраснела, как маков цвет на рассвете? Ты вообще в курсе, что у тебя щеки сейчас факелом горят? И не только щеки! Уши тоже пылают!

— Ничего. Жарко, — просипела я, пытаясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. — Духота. Вентиляция плохо работает.

— Врешь. — Мира, не церемонясь, схватила меня за плечи, резко развернула к себе и впилась цепким, изучающим взглядом в мои глаза. — Я же все видела! Ты на него смотрела. Он на тебя смотрел. И это было не просто «смотрел», Эйра! Между вами знаешь, что проскочило? Искра! Настоящая, магическая искра! Я даже воздух вокруг вас, клянусь, потрескивал и искрился, как перед грозой!

— Глупости, тебе показалось, — отмахнулась я, пытаясь высвободиться из ее хватки, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот.

— Не глупости! Я же вижу! У меня чутье на такие вещи! — Мира прищурилась, как сытая, довольная кошка, учуявшая миску с самой жирной, самой вкусной сметаной. — Ой-ой-ой. Неужели наша тихоня Эйра, наша скромная гордость факультета целительства, запала на короля боевого факультета? Та самая Эйра, которая при мне, положив руку на сердце и горшок с любимым фикусом, поклялась, что скорей выйдет замуж за старого, вонючего тролля, чем посмотрит в его сторону?

— Он мне не нравится! — выпалила я слишком громко, слишком истерично. Несколько проходящих мимо студентов с любопытством обернулись.

— Ага. Тогда почему ты на него смотрела так, будто он единственное, спасительное дерево в бескрайней, раскаленной пустыне, а ты умираешь от жажды и готова отдать все за глоток тени?

— Потому что он идиот! — зашипела я, чувствуя, как внутри закипает истерика, подкатывая к горлу колючим, горячим комом. — Потому что он всю мою сознательную жизнь надо мной издевается! Потому что он… потому что…

Я осеклась на полуслове, понимая, что сейчас ляпну лишнего. Что слова, которые рвутся наружу, могут разрушить все мои хрупкие защитные стены. Мира ждала, скрестив руки на груди и поигрывая бровями. В ее взгляде читалось безмолвное, но очень красноречивое: «Ну давай, дорогая, колись, выкладывай все как на духу. Я никуда не тороплюсь, у меня целая вечность».

Я тяжело, обреченно вздохнула. Оглядела коридор — студенты сновали мимо, поглощенные своими заботами, экзаменами, интригами. Прижалась спиной к прохладной, шершавой каменной стене и закрыла глаза, прячась от реальности, от этого дурацкого мира, от его серых глаз.

— Потому что меня заставили учить его целительству, — выдохнула я в тишину собственных век.

Тишина. Звенящая, оглушительная, абсолютная. Я открыла глаза. Мира стояла с открытым ртом, и в этом рту, кажется, могла бы поместиться небольшая тыква. Или целый кочан капусты. Медленно, очень медленно, словно рассвет над горами, ее лицо начало расплываться в улыбке. Широкой, до ушей, предвкушающей что-то невероятно веселое, грандиозное, скандальное.

— Что. Ты. Сказала? — переспросила она благоговейным, дрожащим от предвкушения шепотом.

— То, что слышала. — Я дернула плечом, стараясь выглядеть безразличной и уставшей от жизни, но выходило плохо. — Вчера ректор вызвал. Сказал, что наш великий и ужасный боевой маг, гроза демонов и гордость Академии, не может залечить даже элементарную царапину, потому что на всех лекциях по теории целительства рисовал в тетради рожицы и пускал бумажные самолетики. И если я, Эйра Тайл, не выучу этого оболтуса азам врачевания за один семестр, меня лишат гранта на исследование реликтовых трав в Запретном Лесу. И стипендии. И будущего.

— Ой, не могу! — Мира схватилась за живот и согнулась пополам, сотрясаясь от беззвучного, истерического смеха. — Ты? Ты будешь учить Лайама ap’Шайна? Того самого, которого ты ненавидишь люто, бесповоротно и с детства?

— Я не ненавижу, я…

— Ты его ненавидишь с пеленок! — перебила подруга, давясь смехом и вытирая выступившие на глазах слезы. — Ты мне сама, лично, под страшной клятвой рассказывала, как он тебя за косички в академическом городке дергал, как над вашей школой благородных девиц издевался, как нараспев, с издевкой обещал, что тебя никто и никогда на выпускной бал не пригласит, потому что ты злая и страшная! А теперь вы будете сидеть в одной уютной, маленькой учебной аудитории, и ты, ты, будешь учить его основам магии жизни? Эйра, это же готовый сюжет для романа! Нет, для целой серии романов!

— Прекрати ржать, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как горят уши. — Ничего смешного в том, что моя карьера, моя мечта летит к демонам в бездну, нет.

— Это самое смешное, что я слышала за последний год! Нет, за всю жизнь! — Мира наконец выпрямилась, вытирая мокрые щеки и пытаясь отдышаться. — Эйра, милая, ты даже не представляешь, как глубоко, как безнадежно ты попала! Это же классический, хрестоматийный сюжет для любовного романа! «От ненависти до любви один шаг», «Укрощение строптивого», «Опасный соблазн»!

— Какого еще, к демонам, романа? — опешила я.

— Ну такого! — Мира замахала руками, рисуя в воздухе невидимые, но, по ее мнению, блестящие заголовки. — Враг-любовник! Учительница и нерадивый ученик! Ненависть, переходящая в бурную, всепоглощающую, испепеляющую страсть! Ох, Эйра, представляешь, какая это будет месть? Сладкая, изысканная, утонченная! Ты втираешься к нему в доверие, завоевываешь его каменное, ледяное сердце, заставляешь его ползать у твоих ног, а потом, в самый ответственный, кульминационный момент, выставляешь полным дураком перед всей Академией! На глазах у этой блондинистой курицы и всех его фанаток!

— Что? — я уставилась на подругу, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь мне разбить ему сердце? Ты с ума сошла? Окончательно и бесповоротно?

— А что? — Мира беззаботно пожала плечами. — Ты же сама говорила, что он тебя бесит до скрежета зубовного, до трясучки. Вот и отомсти по-взрослому, по-женски. Влюби его в себя по уши, заставь страдать, а потом эффектно брось, оставив с разбитым сердцем и растоптанным эго. Чтобы знал, как над девочками издеваться и игнорировать их чувства. Это же идеальный план! Гениальный!

— Это идиотский план, — отрезала я, но где-то в самой глубине души, в темном, потаенном уголке, предательски зашевелилось опасное, жгучее любопытство.

— Почему? — Мира подошла ближе и заглянула мне в глаза, став вдруг серьезной и проницательной. — Ты посмотри на себя, Эйра. Ты красивая. Умная. У тебя характер — огонь, ураган, а не девушка. Если бы ты только захотела, если бы ты сняла эту свою броню колючек и недоверия, любой мужчина в этой Академии был бы у твоих ног, умоляя о взаимности. Включая этого самовлюбленного павлина с боевого факультета.

— Он не павлин, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Он…

— Кто?

Я замялась, не в силах подобрать слово. Кто он для меня? Заносчивый, невыносимый тип, от которого одни проблемы и головная боль? Да. Красивый? Тоже да, если быть честной до самого конца. Настолько красивый, что на него физически больно смотреть, как на солнце. Тот, от чьего пристального, темного взгляда у меня внутри все переворачивается, замирает, а потом начинает кружиться в диком, пугающем, головокружительном танце? Ну… возможно. Но признаться в этом даже себе, не то что Мире, было страшно. Это значило бы признать свое поражение. Признать, что он победил.

— Неважно, — отрезала я, возвращая голосу твердость. — У меня нет никакого желания его завоевывать, мстить или играть в эти дурацкие, грязные игры. Мне вообще с ним сидеть в одной комнате тошно до дрожи в коленях. Я лучше учебником по анатомии его прибью при первой же возможности, чем…

— Чем признаешься, что он тебе на самом деле давно нравится? — мягко, с пониманием поддела Мира, и в ее голосе не было насмешки, только тепло и участие.

— Он мне не нравится! — выкрикнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши, грудь.

— Ага. — Подруга кивнула с самым серьезным и понимающим видом, на который только была способна. — Именно поэтому ты сейчас не просто покраснела, а стала пунцовой, как пион, увидевший самого красивого садовника в мире. Как помидор на грядке в июле. Как сигнальный маяк.

Я открыла рот, чтобы выдать уничтожающую тираду, но Мира уже развернулась на каблуках и бодро зашагала по коридору, помахивая своей необъятной сумкой.

— Ладно, мне пора на трансфигурацию, а то профессор Норд снова превратит меня в табуретку за опоздание и хроническую безалаберность. А ты иди, помечтай о своем ненаглядном боевичке, раз уж все равно ничего с этим не поделаешь. И запомни мой совет, Эйра! — крикнула она уже издалека. — Лучшая защита — это нападение! Влюби его в себя! Потом спасибо скажешь, когда будешь крутить его портрет на память и утирать его горькие слезы!

— Мира!

Но подруга уже скрылась за поворотом, оставив меня стоять посреди гудящего, безразличного коридора с пылающими щеками, бешено колотящимся сердцем и липким, гадким, разъедающим чувством, что в каждом ее слове была своя, пугающе-притягательная, отвратительная правда.

Нет. Нет, нет и тысячу раз нет.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и решительно, чеканя шаг, направилась в оранжерею на травологию. Лайам ap’Шайн может сколько угодно стоять в лучах солнца с блондинками и сверлить меня своими невозможными, серыми глазищами. Мне плевать. Мне действительно, абсолютно, бесповоротно плевать. Я выше этого. Я сильнее.

Главное — сделать так, чтобы он никогда, ни за что на свете не заметил, как у меня начинают предательски дрожать руки, когда он оказывается рядом. Как пересыхает в горле от одного его случайного взгляда. И как гулко, отчаянно, на разрыв бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам.

Главное — чтобы я сама, случайно, по глупости, не поверила в эту дурацкую, соблазнительную идею Миры. Потому что если поверю — это будет конец. Конец моей спокойной, размеренной жизни, моей гордости, моих принципов и, возможно, моего сердца. А этого нельзя допустить. Ни за что. Никогда.

Я буду сильной. Я справлюсь. Я просто научу его залечивать царапины, и мы разойдемся, как в море корабли. Без последствий. Без чувств. Без этой опасной, сводящей с ума искры.