Глава 4

К вечеру я успела пожалеть о своем решении раз десять. Или двадцать. Или пятьдесят. Я сбилась со счета где-то в районе пятого раза, когда, собирая учебники в своей комнате, поймала себя на мысли, что Лайам ap’Шайн — это не студент, не человек, а стихийное бедствие, ураган пятой категории, замаскированный под красивую оболочку, и вызвалась учить его добровольно только законченная, клиническая, беспросветная идиотка. Вроде меня.

Занятия были назначены на шесть часов вечера в малой аудитории номер семь целительского корпуса. Я выбрала это место сама, лично, тщательно обдумав все варианты. Подальше от лишних глаз, от вездесущих сплетников, от любопытных ушей. В самом дальнем, тихом крыле, куда по вечерам даже призраки Академии, эти древние, любопытные сущности, предпочитали не забредать, находя себе более интересные занятия. Тогда мне казалось, что тишина — это благо. Что она поможет сосредоточиться, настроиться на рабочий лад, не отвлекаться на посторонние раздражители. Теперь, сидя за преподавательским столом и с преувеличенной, почти маниакальной тщательностью раскладывая учебные материалы — фолианты, свитки, схемы энергетических потоков, — я понимала с пугающей, леденящей душу ясностью: это была катастрофическая, фатальная ошибка.

Тишина. Мы вдвоем. И он — напротив. Лайам сидел, развалившись на стуле, как король на троне, откинувшись на спинку так, что бедный стул балансировал на двух задних ножках, рискуя в любой момент рухнуть. Длинные, сильные ноги были вытянуты далеко вперед, почти касаясь моих под столом, руки скрещены на груди в замок, подчеркивая рельеф мышц под тонкой тканью белой рубашки. Вид у него был такой, будто он пришел не учиться основам целительской магии, не постигать сложную, тонкую науку врачевания, а развлекаться. За мой счет. Как в старые добрые времена.

— Итак, — начала я, надеясь, что голос прозвучит сухо, официально и неприступно, как стены этой Академии. Я старалась изо всех сил не смотреть на его расслабленную, наглую, вызывающую позу, но уголки глаз предательски, помимо моей воли, цеплялись за то, как мышцы напрягаются и перекатываются под тканью, как бьется жилка на его шее, как он небрежным жестом откидывает со лба непослушную пепельную прядь. — Теория. Основы целительной магии. Начнем с самого начала. Ты хоть что-то знаешь?

— Знаю, — лениво, растягивая гласные, отозвался он, и в его голосе было столько нахальной, беспредельной уверенности, что у меня мгновенно зачесались ладони от желания врезать ему по этому красивому лицу. — Заклинания бывают разные. Есть для царапин, есть для переломов. Есть для того, чтобы сердце билось ровно, когда на тебя смотрит красивая девушка. Или когда она сидит слишком близко.

Он усмехнулся, и я физически, кожей, ощутила, как этот взгляд — темный, тяжелый, обволакивающий — прошелся по моему лицу, задержался на губах, скользнул ниже, по шее, по ключицам, и от этого по всему телу побежали предательские, колючие мурашки. Я заставила себя пропустить последнее мимо ушей. «Спокойно, Эйра. Дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть. Не поддавайся. Ты сильнее».

— Конкретнее, — отчеканила я ледяным тоном, беря в руки длинную деревянную указку, чтобы хоть чем-то занять свои предательски дрожащие пальцы.

— Зачем? — Он приподнял одну бровь, и от этого простого, почти незаметного движения что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. — Я же не теоретик, Эйра. Я практик. Я учусь только на практике. На ощупь. На вкус.

— Чтобы практиковаться, нужно знать базу, Лайам. Магия — это не стихийное бедствие, которое ты привык обрушивать на головы противников, не разбирая, кто прав, кто виноват. Это система. Сложная, выверенная, требующая понимания.

— Объясни мне базу, — его голос вдруг стал ниже, мягче, опаснее, обволакивающим, как темный бархат. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и в одно мгновение, в один удар сердца, между нами не осталось ни капли приличного, безопасного расстояния. — Я внимательно слушаю. Очень внимательно. Обещаю.

Я почувствовала запах — резкий, бодрящий аромат мяты, смешанный с чем-то острым, электрическим, мужским, и от этой гремучей смеси у меня закружилась голова. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом пустилось в бешеный, рваный галоп. Я инстинктивно отодвинулась, вжавшись спиной в жесткую спинку стула, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие личного пространства, но он не отстранился, не сдвинулся ни на миллиметр. Его глаза — темные, почти черные, как омуты, в неверном, дрожащем свете магических светильников под потолком — смотрели на меня в упор, не мигая, изучая, пожирая.

— Целительная магия, — мой голос предательски дрогнул, сорвался на хрип, и я откашлялась, пытаясь вернуть ему твердость, — это не про силу. Это про поток. Ты не нападаешь. Ты… направляешь. Соединяешь свою энергию с энергией раны, с энергией жизни. Это интуитивно. Это требует доверия. Это мягко. Как вода.

— Мягко, — повторил он, смакуя это слово, и в нем прозвучало столько неприкрытой, издевательской насмешки, что мои брови непроизвольно сошлись на переносице. — Звучит ужасно скучно. Как колыбельная.

— Для тебя всё, что не взрывается, не разносит в щепки тренировочный полигон и не оставляет после себя выжженную землю, звучит скучно, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение.

— А ты умеешь взрываться? — неожиданно спросил он, и в его взгляде мелькнул искренний, живой, неподдельный интерес, от которого я опешила.

— Нет, — призналась я, чувствуя себя школьницей, которая не выучила урок и теперь краснеет перед строгим учителем.

— Жаль. — Он улыбнулся, медленно, лениво, как сытый хищник, обнажая ровные белые зубы. — Было бы интересно посмотреть. Как ты… теряешь контроль. Как слетает с тебя эта маска идеальной, правильной девочки.

Мне показалось, или в комнате стало душно? Невыносимо душно, как в парной? Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горячим, спертым воздухом. «Спокойствие. Только спокойствие. Он просто пытается меня вывести. Это его игра. Не поддаваться. Держать лицо».

— Открой учебник на странице тридцать семь, — скомандовала я, указывая указкой на толстый, пыльный фолиант, лежащий перед ним. — Там основы энергетического потока и базовая схема циркуляции маны. Прочитай вслух.

Его лицо мгновенно, словно по волшебству, потеряло всякое выражение веселья. Улыбка погасла, как задутая свеча.

— Я не читаю вслух, — отрезал он, и в голосе зазвенела сталь. — Никогда.

— Тогда читай про себя. Мне все равно.

— А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя?

— Лайам. — Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. — Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе — скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы.

Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг.

— Учиться, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. — Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому.

— По-твоему — это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? — я не собиралась сдаваться.

— Это значит — делать то, что работает. — Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. — Покажи мне.

— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ.

— Как это работает. На практике. — Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез — тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. — Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает.

Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно — слишком аккуратным, слишком демонстративным.

— Ты специально порезался? — спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание?

— Случайно, — ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика — это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной.

— Ладно. Смотри. Внимательно.

Я взяла его руку в свои.

Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром.

Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный.

Но не такой быстрый, как мой собственный.

— Готово, — сказала я, резко убирая руки, словно обжегшись. Мой голос прозвучал хрипловато, сдавленно, будто я только что пробежала километр в гору. — Видишь? Ничего сложного. Элементарно.

— Для тебя, — тихо сказал он, и в этом шепоте было что-то настолько интимное, сокровенное, от чего у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. — А для меня…

— Для тебя тоже будет просто, — перебила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, над собой, над своим бешено колотящимся сердцем. — Если перестанешь воспринимать магию как оружие. Как удар. Как атаку. Она не подчиняется грубой силе. Она течет.

— А если я не хочу переставать ее так воспринимать? — спросил он, и в его глазах вспыхнул опасный, дерзкий вызов.

— Тогда ты никогда не научишься лечить, — сказала я жестко, отрезая все пути к отступлению. — Ты будешь калечить. И однажды не сможешь исправить то, что сломаешь. То, что разрушишь. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Лайам усмехнулся. Коротко, безрадостно, горько. Но ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось отступить на шаг. Или, наоборот, шагнуть вперед. Закрыть глаза. Уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах, чтобы не видеть этот насмешливый, пожирающий, испепеляющий огонь в его глазах.

Я выбрала первое. Трусливо отступила.

— Давай еще раз. Теперь ты. Попробуй сам.

— Эйра… — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как запретный плод, как сладкий грех.

— Я сказала — ты, — отрезала я, складывая руки на груди и пряча ладони под мышки, чтобы не выдать, как сильно, как предательски они дрожат. — Представь, что твоя энергия — это вода. Не удар, не взрыв, не огненный шар. Поток. Мягкий, непрерывный, теплый. Направь его в рану. Представь, как она затягивается.

Лайам перевел взгляд на свою ладонь. Порез исчез, но осталась тонкая розовая полоска, напоминание. Он нахмурился, сосредоточился. Я видела, как он пытается — напрягается, сжимает челюсти, хмурит брови. Под его кожей вспыхнула магия, и я почувствовала ее. Но вместо теплого, текучего, ласкового потока от него шло что-то жесткое, колкое, почти агрессивное. Это было похоже на удар хлыста. На выброс боевой энергии.

— Не так! — воскликнула я, рефлекторно хватая его за запястье, чтобы остановить этот разрушительный импульс. — Ты давишь. Ты атакуешь. Не надо давить. Ты же не врага бьешь. Просто…

— Просто что? — прорычал он, и в его голосе послышалось искреннее, глубокое раздражение. Ему не нравилось, что у него не получается. Не нравилось быть слабым.

— Просто отпусти, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Перестань контролировать. Доверься потоку. Доверься мне.

Он поднял на меня глаза. Темные, тяжелые, полные внутренней бури, которую он едва сдерживал.

— Я не умею отпускать, — сказал он, и в этих словах прозвучала такая неприкрытая, жестокая, обнаженная правда, что у меня заныло в груди от сочувствия.

— Научись, — ответила я тихо, почти шепотом, не разжимая пальцев на его запястье. — Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

Мы смотрели друг на друга. В аудитории стало так тихо, что гул магических светильников под высоким потолком казался оглушительным ревом водопада. Лайам медленно, очень медленно, словно давая мне время сбежать, поднял свободную руку, и я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Провели по скуле, оставляя за собой огненный, пылающий след, который, казалось, выжигал клеймо на моей коже.

— Может, ты покажешь еще раз? — спросил он, и его голос звучал низко, с хрипотцой, от которой всё внутри меня переворачивалось, плавилось и стекало вниз горячей лавой. — Я лучше запоминаю, когда вижу. Когда чувствую. Когда могу прикоснуться.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, колкое, отрезвляющее, чтобы вернуть нас на безопасную территорию учебы, правил и субординации, но в горле пересохло, язык прилип к небу. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались у уголка губ, погладили невесомо, дразняще, мучительно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать.

— Лайам… — начала я, и собственный голос показался чужим — хриплым, сдавленным, полным того неприкрытого, постыдного желания, которое я пыталась в себе убить последние две недели, с самой первой встречи в кабинете ректора.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Лайам, милый, я так соскучилась! Ты обещал зайти, но не зашел, и я решила сама тебя найти, чтобы сделать сюрприз! Я знала, что ты где-то здесь, в этом скучном крыле…

Голос оборвался. Повисла звенящая, ледяная тишина. Я отшатнулась от Лайама, как от удара, как от раскаленной плиты. Он убрал руку, и его лицо в одно мгновение, за долю секунды, стало непроницаемым, каменным, закрытым. Мы оба, словно по команде, повернулись к двери.

На пороге стояла та самая блондинка. Иллюзионистка с пятого курса. В обтягивающем, откровенном платье, с идеальной, выверенной до миллиметра укладкой, с огромными, подведенными глазами, в которых отражался весь свет аудитории. Ее лицо, секунду назад сияющее нежной, предвкушающей улыбкой, стремительно, пугающе быстро менялось. Недоумение. Шок. Неверие. И, наконец, ярость — чистая, концентрированная, вулканическая.

— Что это? — спросила она, и ее голос, еще секунду назад такой ласковый, воркующий, взлетел до визгливых, режущих слух нот. Она переводила взгляд с меня на Лайама, и в нем было столько обвинения, столько собственнической злобы, что мне стало душно, тесно в собственной коже. — Что здесь, демоны вас раздери, происходит⁈

— Занятие, — ответил Лайам ровно, без единой эмоции, словно говорил о погоде. — Я же тебе говорил. У меня дополнительный час. Целительство. Назначено ректором.

— Занятие? — Ее голос сорвался на истерический крик. Она шагнула в аудиторию, и острые каблуки ее дорогих туфель зацокали по каменному полу, как копыта разъяренного животного, как удары молота. — Ты сказал — занятие! Ты не сказал, что будешь тут… лапать какую-то серую, никому не нужную мышь с целительского!

— Мы не лапали, — вмешалась я, чувствуя, как краска стыда и унижения заливает лицо, шею, грудь. Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я его преподавательница по целительству. Назначенная ректором. Мы занимаемся. Это учебный процесс. Официальный.

— Преподавательница? — Девушка окинула меня взглядом, полным такого ледяного, высокомерного презрения, что мне захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в камне. Она осмотрела мою простую, немаркую мантию, гладко зачесанные волосы, отсутствие макияжа, и ее губы искривились в брезгливой усмешке. — Ты? Учишь его? Лайама ap’Шайна? Да кто ты вообще такая, чтобы его учить? Ты хоть в зеркало себя видела?

— Я студентка целительского факультета, — сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. Стыд начал медленно, но верно сменяться глухой, темной злостью. — Лучшая на курсе. Меня назначил лично ректор ap’Сайриш. Я провожу официальное занятие.

— Ах, официальное! — Блондинка шагнула ближе, и ее щеки пылали гневным румянцем, а глаза метали молнии. — Лайам, ты меня за полную дуру держишь? За идиотку? Ты сказал, что у тебя тренировка на полигоне! Что ты делаешь здесь, наедине, с… с ней? С этой заучкой?

Лайам вздохнул. Я видела, как он меняется прямо на глазах: расслабленность ушла, лицо стало жестким, словно высеченным из камня, челюсти сжались, а в глазах загорелся опасный, предупреждающий огонь.

— Лейла, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом тоне прозвучало явное, недвусмысленное предупреждение. — Успокойся. Немедленно. Я действительно занимаюсь. И ты сейчас мешаешь.

— Занимается он! — Лейла ткнула в мою сторону пальцем с длинным, острым ногтем, и тот сверкнул в свете ламп, как лезвие кинжала. — А я, значит, должна сидеть и ждать, пока ты тут с какой-то серой, бесцветной молью…

— Закончи, — оборвал ее Лайам. Голос его стал низким, вибрирующим, опасным, как рык хищника перед броском. — Сейчас же. Пока ты не сказала то, о чем пожалеешь.

Но Лейла, ослепленная ревностью и уязвленной гордостью, не слышала. Не хотела слышать. Она подскочила к нему, схватила за руку, прижалась всем телом, втираясь в него, как ластящаяся кошка, метящая свою территорию.

— Лайам, милый, пойдем отсюда. Ну зачем тебе это? — Она капризно повела плечом, кивнув в мою сторону с нескрываемым пренебрежением. — Ты же сам говорил, что целители — это скучно. Что они только и умеют, что зализывать раны и ныть. Неужели тебе больше нечем заняться? Пойдем, я придумала кое-что поинтереснее.

Я почувствовала, как внутри закипает глухая, темная, обжигающая злость. Серая мышь? Скучно? Моль? Я не ради этого четыре года училась, не ради этого вытаскивала первокурсников после неудачных тренировок, не ради этого не спала ночами, зубря учебники и оттачивая техники. И уж точно не ради того, чтобы выслушивать это от девицы, которая, судя по всему, единственное заклинание, которое она выучила на отлично — это заклинание идеальной укладки и томного взгляда.

— Знаешь что, — сказала я, резко поднимаясь. Стул с оглушительным грохотом отъехал назад и врезался в стену. — Вы тут сами разбирайтесь. Без меня.

— Эйра, — Лайам дернулся ко мне, но Лейла вцепилась в его руку мертвой, бульдожьей хваткой, не давая сдвинуться с места.

— Не надо, — остановила я его, поднимая ладонь. — Я не собираюсь участвовать в ваших… представлениях. В ваших выяснениях отношений. Я не для того сюда пришла. Я пришла учить, а не быть зрителем в театре абсурда.

Руки дрожали, когда я собирала учебники. Они скользили, падали, я поднимала их и снова роняла, пальцы не слушались. В груди клокотал тугой, горячий ком — из злости, из унижения, из того непонятного, острого, рвущего чувства, которое застряло в горле и не давало дышать. Я чувствовала себя выставленной на посмешище. Глупой. Наивной. Использованной.

— Эйра, подожди, — голос Лайама стал резче, в нем появились командные, властные ноты.

— Нет, — сказала я, наконец справившись с сумкой и застегивая ее. Я повернулась к нему и постаралась, чтобы голос звучал ровно, холодно, безразлично, хотя внутри всё кипело и рвалось наружу. — Если тебе нужны занятия — сначала разберись со своей личной жизнью. Я не собираюсь быть третьей лишней. И не собираюсь выслушивать оскорбления в свой адрес. Когда будешь готов учиться по-настоящему, а не играть в свои игры — найдешь меня. Но не раньше.

— Эйра! — крикнул он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, на панику.

— До свидания, Лайам. — Я перевела взгляд на девушку, которая смотрела на меня с торжеством и злорадством. — И вам, Лейла. Удачного вечера. Надеюсь, вы друг друга стоите.

Я вышла в коридор, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая его низкий, разъяренный рык и ее визгливое, торжествующее: «Ну и пусть идет! И правильно! Туда ей и дорога!». Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, глотая слезы. Каблуки стучали по каменным плитам, эхо разносило этот стук по пустому, гулкому коридору, делая его оглушительным, похоронным маршем.

Только в конце коридора, свернув за спасительный угол, я позволила себе остановиться. Спина была мокрой от напряжения, от пережитого унижения. Ладони горели, будто я держала в них раскаленные угли. Я прислонилась к холодной, шершавой каменной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох.

В груди пульсировала мысль, которую я отгоняла изо всех сил, затаптывала, прятала, но она возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив.

Почему он смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, единственной во всем мире? Почему он коснулся моего лица так, словно я была драгоценностью? Зачем вообще попросил, чтобы именно я его учила, если у него есть такая… такая идеальная, эффектная Лейла?

— Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо, жалко в пустом коридоре. — Абсолютно неважно.

Я расправила плечи, вскинула подбородок, размазала предательскую влагу по щекам. Я не какая-то серая мышь. Я не моль. Я лучшая на своем курсе. Меня ценят преподаватели. У меня есть цель, мечта, будущее. И я не буду ждать, пока он соизволит обратить на меня внимание, пока разберется со своей ревнивой, истеричной подружкой.

Я решительно пошла в сторону общежития. Но в ушах всё еще звучал его голос — низкий, с хрипотцой, полный отчаяния: «Эйра, подожди…»

Я не обернулась. Я шла, чеканя шаг, не сбавляя скорости, глядя только вперед.

И только когда захлопнула за собой дверь своей комнаты, когда щелкнул замок, отделяя меня от всего мира, от всей этой боли, я позволила себе сползти по косяку на холодный пол. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и закрыла глаза.

— Идиот, — прошептала я в давящую тишину. — Идиот, идиот, идиот…

Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама. Себя. Своё глупое, доверчивое сердце, которое так быстро разучилось слушать доводы разума и так легко повелось на красивые слова и обжигающие прикосновения.

Я не была уверена, что знаю ответ. И это было хуже всего. Потому что незнание рождало надежду. А надежда — это самое жестокое, что может быть.