Глава 24

Следующая неделя не просто прошла — она ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметающий всё на своем пути. Нет, даже не так. Следующая неделя протащила меня по самому дну эмоциональной пропасти, куда я рухнула с разбегу, даже не заметив, как земля ушла из-под ног. Представь себе котел. Огромный, черный, закопченный котел, в котором с бульканьем и зловещим шипением варится зелье из чистейшей, неразбавленной тревоги. В этом зелье плавали обрывки моих нервов, истерзанных до состояния тончайших нитей, а невидимый мучитель методично, размеренно, с садистским удовольствием подбрасывал в огонь поленья. Одно за другим. Щелчок пальцев — и новая волна паники накрывает с головой. Еще полено — и горло сжимает спазм ужаса перед невыученным параграфом.

Я перестала быть человеком. Человеком, который спит, видит сны, ест с аппетитом и смеется шуткам друзей. С воскресенья сон превратился в забытую роскошь, в недостижимый мираж, который дразнил меня, но не давался в руки. Я забыла, каково это — проваливаться в темноту без сновидений, чувствовать, как тело наливается свинцовой, целебной тяжестью. Вместо этого каждая ночь превращалась в пытку: я лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, а перед внутренним взором, словно издеваясь, проплывали формулы энергетических потоков, схемы регенерации тканей и гроздья ядовитых соцветий. С понедельника я объявила голодовку, сама того не желая. Еда стала казаться чем-то инородным, лишним, отвлекающим от главного. Я заталкивала в рот кусок хлеба и не чувствовала вкуса, желудок сжимался в тугой комок, отвергая любую пищу. Я превратилась в сгусток нервов, обтянутый бледной кожей и обложенный со всех сторон горами учебников.

Причина этого кошмара имела название — зачет у целителей. Но это был не просто зачет, не рядовая контрольная работа, которую можно пересдать или списать у соседа. Нет, это был тот самый Рубикон, перейти через который означало получить доступ к главному экзамену года. Тому экзамену, от которого зависело всё: диплом с отличием, стипендия, грант на исследование, вся моя будущая карьера, расписанная по минутам. Этот зачет был многоголовым чудовищем, и каждая его голова норовила меня сожрать. Теория энергетических потоков — лабиринт из формул и невидимых глазу взаимодействий. Практика регенерации тканей — тончайшее искусство, где одно неверное движение могло привести к рубцу вместо исцеленной плоти. Травоведение — бескрайнее море названий, запахов, свойств и противопоказаний, где один перепутанный листок мог стать смертным приговором для пациента. Анатомия — пугающе точная карта человеческого тела, где нужно было знать каждый нерв, каждый сосуд, каждую косточку. И еще с десяток дисциплин, каждая из которых по отдельности была способна похоронить под собой мои амбиции.

Профессор Вязель, наш куратор, мужчина с вечно поджатыми губами и взглядом, пронзающим насквозь, как хирургическая игла, объявил об этом в понедельник утром. Его голос, сухой и бесстрастный, разрезал гул аудитории, как скальпель.

— Студенты, — произнес он, и мы все замерли, чувствуя, как воздух в помещении стал плотным, словно кисель. — В следующий понедельник состоится комплексный зачет по всем пройденным дисциплинам. Он является допуском к итоговому экзамену. Явка строго обязательна. Время — девять утра. Опоздавшие не допускаются. Пересдача не предусмотрена.

С этими словами он покинул аудиторию, оставив нас в гробовой тишине, которая через секунду взорвалась паническим шепотом, причитаниями и судорожным шелестом страниц. С того самого момента моя жизнь перестала мне принадлежать. Она превратилась в бесконечную, изнурительную гонку со временем, в череду конспектов, исписанных дрожащей рукой, в зубрежку до кровавых кругов перед глазами и в панические атаки, которые настигали меня в самых тихих уголках библиотеки.

— Эйра, — голос Миры, моей соседки по комнате, ворвался в мое сознание во вторник вечером, словно звук далекого колокола сквозь толщу воды. Она заглянула в дверь, и я увидела ее лицо — встревоженное, с морщинкой между бровей. — Эйра, ты меня слышишь? Когда ты в последний раз выходила на улицу?

Я сидела на кровати, скрестив ноги, и была похожа на странную, нелепую статую, воздвигнутую в честь науки. Вокруг меня громоздились баррикады из книг, раскрытых на самых важных страницах. Мои пальцы, перепачканные чернилами, судорожно перебирали карточки с изображениями ядовитых растений.

— На улицу? — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Я подняла на нее взгляд, мутный, расфокусированный, словно я смотрела сквозь толстый слой грязного стекла. — А что там, на улице? Там есть что-то, чего нет в этом учебнике?

— Там солнце, Эйра, — с нажимом, как ребенку, сказала Мира. Она сделала шаг в комнату, и половица жалобно скрипнула. — Там птички поют, представляешь? Весна, если ты, конечно, не ослепла и не оглохла окончательно. На деревьях уже листья распустились.

— Весна, — я проговорила это слово так, будто пробовала на вкус что-то экзотическое и давно забытое. — Весна подождет. У весны нет зачета по анатомии. А у меня есть.

Я резко, почти агрессивно отвернулась и снова уткнулась в учебник, давая понять, что разговор окончен. Мира постояла еще мгновение, глядя на мой затылок, на растрепанный пучок волос, на сгорбленные плечи. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула — в этом вздохе была вся гамма эмоций: от жалости до раздражения — и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь, оставив меня наедине с моей войной.

Среда растворилась в тумане. Я забыла, что такое обед. Просто вычеркнула это понятие из списка базовых потребностей. Четверг пролетел, как тень, и я не вспомнила об ужине. Мой желудок, сжавшийся до размеров грецкого ореха, перестал подавать сигналы. К пятнице я достигла той стадии истощения, когда реальность начинает плыть и двоиться. Я поймала себя на том, что уже в пятый раз читаю один и тот же абзац про строение сердечной мышцы, но слова расплываются перед глазами, как чернильные кляксы, упавшие на мокрую бумагу. Буквы танцевали, издевались надо мной, складывались в бессмысленные узоры. Я терла глаза до рези, до искр, но это не помогало. Я была измотана, выжата, как лимон, попавший под безжалостный пресс, но самое ужасное — я чувствовала каждой клеточкой своего существа, что знаю недостаточно. Что все мои старания — пыль. Что я не готова. Что в понедельник, ровно в девять утра, я сяду перед комиссией, открою рот и не смогу выдавить ни звука. И тогда — прощай всё. Прощай, диплом с отличием, сияющий золотым тиснением. Прощай, стипендия, которая позволяла мне не думать о хлебе насущном. Прощай, грант на исследование, моя заветная мечта, которая рассыплется в прах.

В пятницу днем библиотека была моим убежищем. Я зарылась в книги по маг-анатомии, как крот, роющий нору, окружив себя фолиантами с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем. Тишина здесь стояла такая, что я слышала биение собственного пульса в висках — частый, испуганный стук, похожий на топот загнанного зверька. И вдруг эту священную тишину разрезали шаги. Тяжелые, уверенные, размеренные. Их ритм я узнала бы из тысячи других. Это был не стук каблуков, а мягкая, но властная поступь, от которой завибрировал пол под моими ногами. Я не обернулась. Зачем? Каждая клеточка моего тела уже знала, кто стоит за моей спиной. Но сердце, предатель, пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, разрушая всю мою напускную сосредоточенность.

— Привет, Эйра.

Голос обволакивал, как теплый мед. Лайам стоял у моего стола, засунув руки в карманы брюк. Он возвышался надо мной, как скала, отбрасывая широкую тень. На нем была простая белая рубашка с небрежно закатанными рукавами, открывающая сильные, жилистые предплечья. Волосы, обычно уложенные, были взлохмачены, словно он только что вышел из эпицентра урагана или, что более вероятно, с изнурительной тренировки. На подбородке проступала легкая тень щетины, придававшая его чертам мужественную, немного дикую и невероятно притягательную небрежность. Он выглядел так, будто у него было время на всё. На тренировки до седьмого пота. На отдых с друзьями. На то, чтобы просто стоять и смотреть, как я схожу с ума. Это было нечестно.

— Привет, — буркнула я, вонзая взгляд в текст, который по-прежнему отказывался складываться в осмысленные предложения. Мой голос прозвучал как карканье вороны. — Если ты пришел звать меня на прогулку, на свидание или полюбоваться закатом, то я скажу сразу и без обиняков: нет. У меня зачет в понедельник. Я не сплю, не ем и, кажется, начала забывать человеческую речь. Я даже не уверена, что помню, как выглядят деревья. Они зеленые? Или, может, синие? Я уже не знаю.

— Вообще-то, — протянул он с ленцой, и в его голосе зазвучали опасные, искрящиеся нотки заговорщика, — я пришел звать тебя на магический волейбол.

Я подняла голову. Резко, рывком. Позвонки в шее протестующе хрустнули. Я уставилась на него во все глаза, пытаясь понять, шутит он или издевается.

— Что? — только и смогла выдавить я, чувствуя, как мозг, перегруженный знаниями о ядах, отказывается обрабатывать эту абсурдную информацию.

— Ма-ги-чес-кий во-лей-бол, — повторил он по слогам, с таким невозмутимым видом, с таким искренним выражением лица, будто приглашал меня не на бессмысленную беготню, а как минимум на королевский прием, где меня посвятят в рыцари. — Сегодня вечером. На главном полигоне. Сборная боевого факультета играет против сборной старшекурсников. Это будет легендарный матч, говорят, они поставили ящик искрящегося эля на кон. Я подумал, тебе нужно развеяться. Ты выглядишь так, будто еще немного — и ты упадешь лицом в учебник, и он захлопнется, навсегда оставив отпечаток «Анатомии» у тебя на лбу. Это будет трагическая, но очень символичная смерть.

— Я не пойду ни на какой волейбол! — взорвалась я, и мой голос эхом разнесся под высокими сводами библиотеки, заставив сидящего вдалеке библиотекаря неодобрительно цыкнуть. Я понизила голос до яростного, сдавленного шипения. — Ты вообще слушал, что я тебе говорила? За-чет! В по-не-дель-ник! Это не шутки, Лайам! Теория, практика, анатомия, травоведение, энергетические потоки — весь этот кошмар смешался в моей голове в один гигантский, ядовитый коктейль! Я сейчас даже простейшего «Светлячка» не вызову без шпаргалки, потому что мой мозг переполнен до такой степени, что из ушей, кажется, сейчас посыплются формулы!

Он выслушал мою тираду, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто стоял, склонив голову набок, и смотрел на меня своими темными, непроницаемыми глазами, в которых плясали золотые искорки от света магических ламп.

— Именно поэтому, — произнес он спокойно, с той убийственной рассудительностью, которая бесила меня больше всего, — тебе нужно отвлечься. Сделать перезагрузку. Твой мозг сейчас похож на переполненный котел, в который продолжают вливать воду. Жидкость уже не помещается, она льется через край, а ты все стоишь с ковшом и недоумеваешь, почему кругом мокро. Ты уже ничего не запоминаешь, Эйра. Ты перегружена. Один вечер отдыха, свежий воздух, смех, азарт — и завтра утром ты проснешься и поймешь, что твоя голова стала ясной, как горный хрусталь. Ты будешь соображать в два раза быстрее. Проверено на себе.

— Откуда ты знаешь, как именно я соображаю? — огрызнулась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, потому что в его словах была проклятая, неопровержимая логика.

— Я наблюдал за тобой всю эту неделю, — сказал он, и его голос изменился. Из него ушла вся игривость, весь металл. Осталось только мягкое, обволакивающее тепло. Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было и тени насмешки. Только тревога, прикрытая нежностью. — Ты даже чай себе наливаешь мимо кружки, Эйра. Вчера я видел, как ты пыталась налить кипяток в чернильницу. А позавчера ты положила заварку в сахарницу и искренне удивлялась, почему чай получается сладким. Это тревожный симптом. Очень тревожный.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть ему в лицо всё свое возмущение, но слова застряли в горле. Потому что он был чертовски прав. Вчера я действительно пролила чай на конспекты, безнадежно испортив несколько страниц. И позавчера. И, кажется, сегодня утром я тоже сделала что-то странное с заваркой, но не придала этому значения.

— Я не пойду, — выдохнула я, но мой голос предательски дрогнул. Вся былая уверенность испарилась, уступив место глухому, ноющему сожалению. — Извини, Лайам. Правда, извини. Мне сейчас некогда дышать, не то что ходить на матчи. Может быть… в другой раз.

Я ждала спора. Ждала, что он начнет уговаривать, давить, закатывать глаза или раздраженно фыркнет. Но он просто кивнул. Коротко, скупо, с пониманием. Он отступил ровно на шаг, давая мне пространство. И от этого жеста, от этого молчаливого принятия моего отказа, мне стало почти стыдно. Острая игла совести кольнула где-то под ребрами.

— Когда мы снова начнем занятия? — спросил он, меняя тему с легкостью фехтовальщика, перебрасывающего клинок из одной руки в другую. Его голос стал суше, деловитее, и в нем проступили металлические нотки. — У меня тоже ситуация аховая. Моя сдача приближается, времени почти нет. Уже на следующей неделе мне нужно показать мастер-класс не только как боевику, но и по целительству. Ректор лично сказал, что комиссия будет оценивать не только убойную силу моих заклинаний, но и умение восстанавливать то, что я разрушил. Если я провалю целительскую часть, — он сделал паузу, и его челюсти сжались так, что под скулами заходили желваки, — всё, что я делал до этого, все мои тренировки, успехи, победы — всё пойдет насмарку. Это будет полный, безоговорочный провал.

Я отложила учебник в сторону и впервые за весь разговор посмотрела на него по-настоящему. Внимательно, изучающе. И то, что я увидела, заставило мое сердце сжаться. В его глазах не было привычной, раздражающей самоуверенности, той легкой наглости, с которой он смотрел на мир. Было что-то другое, спрятанное глубоко, под маской невозмутимости. Напряжение. Оно проступало в тонкой, почти незаметной складке между бровей, пролегшей, как трещина на камне. Оно жило в том, как его челюсти были стиснуты до скрежета, в том, как нервно, машинально пальцы правой руки постукивали по бедру, выбивая дробь, похожую на прерывистый пульс.

— Ты серьезно? — спросила я, и мой голос дрогнул уже от другого чувства — от сочувствия. — Всё настолько плохо?

— Абсолютно серьезно, — он встретил мой взгляд и не отвел глаз. В его зрачках пылала тьма, смешанная с решимостью загнанного в угол хищника. — Я занимался сам, каждый вечер, как ты и учила. Практиковался на муляжах, раз за разом, до кровавых мозолей на пальцах. Но без тебя… — он запнулся, подбирая слова, и его голос прозвучал почти глухо. — Без тебя у меня получается плохо. Очень плохо. Поток снова срывается, он нестабилен. Я слишком сильно давлю, как медведь, пытающийся вдеть нитку в иголку. Мне нужен твой контроль. Твой взгляд. Твои поправки.

Я глубоко вздохнула. Воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы. Внутри меня разгоралась битва, достойная эпических полотен. Два желания схлестнулись в смертельной схватке. Первое — эгоистичное, рожденное паникой и усталостью: сказать ему, что мне нет до него дела. Что у меня самой земля горит под ногами, что я на грани провала, и он может подождать со своими боевыми проблемами до лучших времен. И второе — глубокое, теплое, идущее откуда-то из солнечного сплетения: вспомнить. Вспомнить, как он помог мне в ту безумную, сумасшедшую пятницу. Как стоял на страже в темном коридоре, пока я, обмирая от страха, искала Багиру. Как прижал меня к холодной каменной стене, прикрывая собой от луча заклинания охраны, и я чувствовала бешеный стук его сердца, отдающийся в моей грудной клетке. Как поцеловал мою дрожащую руку у ворот Академии, когда ночь уже отступала перед рассветом, и сказал, глядя мне в глаза: «Следующее свидание пройдет по плану. Обещаю».

— Ладно, — выдохнула я, и это слово упало между нами, как печать на договоре. — Давай договоримся так. Сейчас ты уходишь и не мешаешь мне готовиться. Я сдаю зачет в понедельник. Не «попытаюсь сдать», а именно «сдаю». У меня нет выбора, нет запасного аэродрома и нет права на ошибку. Если я сдаю, — и ты будешь молиться всем богам, чтобы я сдала, — то во вторник вечером мы встречаемся здесь, в библиотеке. И начинаем интенсивный курс, от которого у тебя волосы встанут дыбом. Три занятия на этой неделе, Лайам. Три! Ты выкладываешься по полной, без единой жалобы. Ты не отвлекаешься, не смотришь на меня так, будто я самый интересный экспонат в музее, не подкалываешь меня и даже не пытаешься выторговать еще одно свидание. Идет?

Он улыбнулся. Широко, открыто, и в этой улыбке сверкнула та самая, знакомая мне искра. Это была улыбка человека, который только что одержал маленькую, но очень важную победу.

— Идет, — сказал он легко. — Но от свидания я не отказываюсь. Запомни это, Эйра. Я просто его переношу. Тактическое отступление перед решительным наступлением.

— Я не соглашалась на второе свидание! — взвилась я, чувствуя, как краска заливает мои бледные от недосыпа щеки.

— А я и не спрашивал твоего согласия, — он подмигнул мне, и это было так дерзко, так самоуверенно, что я невольно закатила глаза к потолку, ища у высших сил защиты от этого невыносимого человека.

— Ты невыносим, — прошептала я, и это была чистая правда.

— Я знаю, — ответил он с обезоруживающей искренностью. — Но ты всё равно будешь меня учить. Потому что я тебе нужен так же, как и ты мне.

Я вздохнула, признавая его правоту, и снова потянулась к учебнику, давая понять, что аудиенция окончена. Но он не ушел сразу. Он постоял еще секунду, две, три. Я физически ощущала его взгляд на своем затылке, на изгибе шеи, на растрепанных волосах. А потом он наклонился. Стремительно, одним текучим, хищным движением. Моё сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки. Его губы оказались в опасной, умопомрачительной близости от моего уха. Я замерла, перестав дышать, боясь пошевелиться. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, и от этого прикосновения, почти невесомого, по спине побежала целая армия мурашек. Мир сузился до этой точки, до этого жаркого шепота.

— Удачи на зачете, Эйра, — прошептал он, и каждое слово вибрировало, проникая под кожу, в кровь, в самую душу. — Ты справишься. Ты умница. Ты всегда, слышишь, всегда справляешься.

И он ушел. Просто выпрямился, развернулся и направился к выходу, оставляя за собой шлейф из запаха кожи, ветра с полигона и какого-то особого, мужского тепла. Я осталась сидеть в библиотеке, глядя на массивную дубовую дверь, которая мягко закрылась за ним, отрезая меня от реальности. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и тяжело, мешая дышать. Во мне кипела злость. Я злилась на него за то, что он появился именно сейчас, когда я не могла думать ни о чем, кроме учебы, и занял собой всё пространство моих мыслей. Злилась, что он оказался прав насчет отдыха и заставил меня почувствовать себя загнанной лошадью. И особенно злилась за то, что его слова — «ты справишься» — прозвучали не как дежурное пожелание, а так, будто он действительно в меня верил. Безоговорочно и беззаветно.

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и вернулась к учебнику. Строчки прыгали перед глазами.

«Зачет. Сначала зачет», — приказала я себе, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы болью привести себя в чувство. — «Всё остальное — потом. Только после понедельника».

Но где-то глубоко внутри, в том потаенном уголке сердца, который я тщательно игнорировала и пыталась задавить рациональностью, уже пульсировала, разрастаясь, горячая, как угли, мысль: «Вторник. Библиотека. Три занятия. Три долгих, мучительных занятия. И он будет рядом. Снова. Совсем рядом». И от этой мысли мне становилось страшно и сладко одновременно.