Глава 25

Понедельник наступил неумолимо. Он не крался и не подбирался исподтишка — он обрушился на меня всей своей беспощадной тяжестью, как горная лавина, срывающая вековые пласты снега. Я проснулась за мгновение до того, как грянул будильник, — резко, рывком, будто меня выдернули из темной воды за волосы. За окном еще властвовала глухая предрассветная мгла, густая и липкая, словно патока. В комнате было холодно, но кожа под тонкой сорочкой горела, потому что внутри меня била крупная, нездоровая дрожь. Голова гудела так, будто к вискам приложили раскаленные гонги, и по ним безостановочно колотили невидимые молотки. Это был не просто недосып — это было физическое воплощение страха, скрутившее мой желудок в тугой узел.

Зачет. Сегодня. Через три часа.

Сердце колотилось не в груди — оно подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, пульсируя, мешая дышать, создавая омерзительное, тошнотворное ощущение близкой катастрофы. Пальцы ходили ходуном, когда я пыталась зачерпнуть заварку из жестяной банки. Мелкие черные крупинки с тихим шорохом просыпались мимо чашки, разлетаясь по столешнице, и мне пришлось дважды, скрипя зубами от собственного бессилия, собирать их в ладонь, прежде чем удалось залить кипятком нормальную, не разбавленную дрожью порцию. Горячая вода обожгла пальцы, но я почти не почувствовала боли — настолько силен был внутренний шторм.

Мира, моя соседка и неизменный барометр моих катастроф, молча наблюдала за этим паноптикумом с видом усталого полководца. Она видела меня разной: злой, плачущей над учебниками, спорящей до хрипоты с преподавателями, — но такой жалкой и раздавленной еще никогда. Не произнося ни слова дежурных утешений, в которые я бы сейчас всё равно не поверила, она просто пересекла кухню, босая и взлохмаченная, взяла мою ледяную, несмотря на ожог, руку и вложила в нее плитку горького шоколада. Квадратики были шершавыми и прохладными. Ее голос прозвучал сипло, но в нем звенела непоколебимая, почти циничная уверенность, которая всегда действовала на меня лучше любых успокоительных настоек: «Ты справишься. А если нет — так и быть, я оживлю твой хладный труп некромантией и заставлю пересдать. У меня как раз конспекты по магии смерти простаивают».

Я хотела рассмеяться, честное слово, хотела. Я даже дернула уголком рта, изображая улыбку, но мышцы лица свело судорогой. На смех не осталось сил. Вообще ни на что не осталось сил — только на первобытный, животный страх, пульсирующий в солнечном сплетении, и на отчаянную, слепую решимость, заставлявшую меня натягивать мантию и выходить в коридор на негнущихся ногах.

Экзаменационная аудитория встретила меня холодом и торжественной тишиной склепа. Здесь не было ни сквозняков, ни движения воздуха, но казалось, что само пространство вымораживает кости. Профессор Вязель восседал за длинным дубовым столом, словно древнее божество, принимающее подношения. Два ассистента по бокам от него напоминали изваяния с каменных барельефов — лица их не выражали ничего, кроме леденящей академической беспристрастности. Эта троица могла бы вогнать в ступор кого угодно, но я вошла в числе первых. Не потому что была смелой, нет. Просто я знала повадки собственного страха: если дать ему время разрастись в коридоре, пока ждешь очереди, он сожрет меня изнутри с потрохами. Лучше уж сразу головой в омут.

Теория пошла с ходу, без раскачки, и именно это меня спасло. Мозг, оглушенный выбросом адреналина, переключился в режим автомата, вытаскивая из глубин памяти нужные факты. Энергетические потоки — пожалуйста, как на ладони. Стадии регенерации тканей на клеточном уровне — с цитатами из первоисточников. Редкие болотные травы с их ядовитыми и лекарственными свойствами — с таким жаром, будто я сама только вчера собирала их в горах. Профессор Вязель задавал вопросы резко, как стрелял, но я отвечала четко, уверенно, и мой голос почти не дрожал. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу тень одобрения, скользнувшую по его сухому морщинистому лицу. Он едва заметно кивнул, и от этого скупого движения во мне вспыхнула искра надежды.

Практика была еще более напряженной, но здесь я чувствовала себя хозяйкой положения. Учебный муляж с рваной, безобразной раной — имитацией удара когтистой тварью — лежал передо мной, и я призвала целительскую энергию. Тепло зародилось в солнечном сплетении, заструилось по венам жидким золотом, концентрируясь в кончиках пальцев. Я наложила руки на края раны, и муляж под ладонями засветился ровным, густым, медовым светом. Ткани, еще мгновение назад развороченные и уродливые, начали стягиваться, регенерировать, срастаться без единого намека на будущий шрам. Свечение погасло. Передо мной была идеально гладкая поверхность. Я выдохнула, только сейчас поняв, что последние несколько минут не дышала вообще.

Профессор Вязель медленно, со вкусом, макнул перо в чернильницу и вывел какую-то закорючку в своем журнале. Звук скрипящего пера показался мне райской музыкой. «Доступ к основному экзамену получен, — произнес он сухо. — Поздравляю, мисс Тайл. Можете быть свободны».

Я вышла из аудитории на ватных ногах, не чувствуя под собой пола. Дверь закрылась за спиной с глухим, кладбищенским стуком, и я прислонилась к холодной каменной стене коридора, чувствуя, как с плеч медленно, неохотно, со скрежетом сползает невидимая гора. Получилось. Я сдала. Доступ получен. Слова ректора не стали моим приговором. Я прикрыла глаза, отключаясь от реальности, и позволила себе эту минуту абсолютной, неприкрытой слабости. Просто дышать. Просто чувствовать, как дрожь сменяется сладкой, истомной пустотой. Воздух был пыльным и спертым, но я пила его, как дивный нектар.

А когда я открыла глаза, действительность ударила меня новой мыслью, острой и отрезвляющей. Передышка окончена. Теперь главная проблема вселенной носила имя Лайам ap’Шайн. Его зачет на следующей неделе. Его мастер-класс по целительству, в котором он был абсолютным нулем. Провалится он — и мой грант аннулируют, как ректор и обещал. Моя стипендия, мои исследования, моя диссертация по реликтовым травам, которую я вынашивала два года, — всё это висело на волоске, привязанное к дурацкому успеху самого самоуверенного, невыносимого, ослепительного боевого мага во всей Академии. И теперь, когда мой личный зачет остался в прошлом, я наконец могла взять его в оборот по-настоящему. Причинить ему добро. Заставить его лечить, даже если он будет орать и метать молнии.

Я уже развернулась в сторону библиотеки, мысленно перебирая в голове учебники по полевой хирургии и базовым заклинаниям остановки крови, как мой слух зацепился за обрывки разговора. Они сочились из приоткрытой двери преподавательской — святая святых, куда студентам вход был заказан под страхом отчисления. Тяжелая дубовая створка была отворена буквально на щелочку, но акустика старинных каменных коридоров превращала любой шепот в отчетливый звук. Я знала, что подслушивать низко, что это нарушение дюжины правил, но одно-единственное слово заставило меня замереть на месте и буквально прирасти к стене.

«…практика у боевиков», — рокотал низкий, поставленный голос декана Моргана. Он звучал озабоченно, даже сдавленно, словно ему не нравилось то, что он собирался сказать дальше. — «Вы же понимаете, что Министерство в этом году окончательно обезумело? Прислали новый регламент. Теперь для допуска к основному экзамену по боевой магии мало просто снести полигон. Нужно продемонстрировать целительские навыки в реальных полевых условиях. С открытой раной, с кровью, с грязью. Без права на ошибку».

Я перестала дышать. Легкие сжались, превратившись в два маленьких каменных мешочка, а сердце рухнуло куда-то в пятки.

«Знаю, как никто другой, — голос ректора ap’Сайриша я узнала сразу. Он был сух, как осенний лист, и остр, как лезвие. — Именно поэтому я и настоял на том, чтобы наш лучший боевик прошел этот чертов дополнительный курс. Вы думаете, мне доставляет удовольствие шантажировать мисс Тайл? Но ap’Шайн — уникум. Если он, с его-то мощью, справится с простейшим исцелением, это станет прецедентом на всю страну. Живым доказательством, что мы выпускаем универсальных магов, а не узколобых разрушителей».

Повисла пауза, тяжелая, как ртуть. Я боялась пошевелиться, боялась, что стук моего пульса выдаст меня с головой. Сквозь щель я не видела лиц, но отлично представляла, как декан Морган сейчас хмурится, потирая переносицу.

«Но если не справится?» — спросил он то, что я сама боялась произнести вслух.

Ректор ответил без запинки, его голос прозвучал как приговор, как удар судейского молотка: «Тогда бюджет Академии урежут вдвое. Министерство предельно ясно выразилось: если боевые маги не в состоянии залечить даже царапину товарищу, это позор и профнепригодность. Финансирование боевого факультета сократят катастрофически. За этим цепочкой потянутся все: меньше стипендий для одаренных, заморозка грантовых исследований, урезание ресурсной базы для всех факультетов. И целительский попадет под раздачу первым, потому что мы неразрывно связаны».

Я стояла, вжавшись спиной в ледяную стену, и чувствовала, как внутри меня разливается странный, горячий, обжигающий коктейль. Это был страх, помноженный на дикое, нетерпеливое возбуждение. Полевая практика боевиков по новому министерскому регламенту. От успеха Лайама зависела не просто моя стипендия. От его рук, которые привыкли только метать файерболы, теперь зависела судьба всей Академии. И я, Эйра Тайл, была тем единственным звеном, которое могло удержать эту разваливающуюся конструкцию. Я больше не просто репетиторша. Я — стратегическое оружие.

Но самый сокрушительный удар ждал меня впереди.

«Есть еще одна деталь, Морган, — голос ректора упал до заговорщицкого шепота. — Практика пройдет в Мертвых Топях. Да-да, не смотрите на меня так. Именно там, где юная мисс Тайл выбила себе грант на исследование реликтовых растений. Я не верю в совпадения. Если ap’Шайн сдаст целительство, мы отправим их вместе. Объединим его полевой экзамен с ее научной экспедицией. Два дела одним ударом. Она лечит, он защищает».

Мертвые Топи. Мой грант. Мое исследование, ради которого я готова была ползти по колено в ядовитой жиже. И Лайам — невероятный, опасный, раздражающий боевой маг, который будет моим телохранителем. Который прикроет мою спину от болотных тварей и упырей, пока я буду собирать образцы. Ректор складывал этот пасьянс как гениальный, циничный кукловод, и картинка сходилась идеально. Так идеально, что у меня закружилась голова. Я и не смела представить себе такой исход. Это была не удача. Это была судьба, натянувшая капкан.

Шаги за дверью раздались внезапно. Тяжелые, уверенные — кто-то направлялся к выходу. Я отмерла от стены, рванувшись прочь с грацией перепуганной лани. Бесшумно скользнув за угол в нишу со статуей забытого мага, я замерла, прижав ладони к бешено вздымающейся груди. Сердце лупило так, что его, наверное, было слышно в соседнем крыле. Шаги протопали мимо и стихли в конце коридора.

В голове вихрем крутились цифры, даты, планы. Если Лайам справится с искусством врачевания, он получит допуск к боевому экзамену. Если получит допуск — я смогу законно отправиться с ним в самое сердце Мертвых Топей. Если я туда отправлюсь, я соберу уникальнейшие образцы, которые перевернут всю современную гербологию. А если я соберу их и вернусь живой…

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не вежливой, академической улыбкой, нет. Это была широкая, почти сумасшедшая улыбка человека, сорвавшего банк в карточной игре с демонами. Я пылала. Я радовалась. Но не тому, что Академия выстоит, и не тому, что грант будет спасен. В конце концов, все эти административные игры были для меня лишь фоном. Я радовалась тому, что он будет рядом. Его дыхание, его аура, его искрящаяся сила, от которой у меня всегда вставали дыбом волоски на руках, — все это окажется в опасной близости. В Мертвых Топях. На практике. В настоящем, смертельном приключении, где он будет моим щитом, а я — его спасением. Мы станем командой. Настоящей, сплоченной командой, а не просто надзирательницей и двоечником.

И в это самое мгновение, стоя в темной нише, скрытая тенью статуи, я наконец осознала причину своей безумной, щекотной радости. Истина ворвалась в сознание, как шаровая молния, выжигая все былые самообманы. Это было не ради карьеры. Не ради спасения бюджета. Не ради гранта. Я хотела быть рядом с ним. Каждой клеточкой истосковавшегося тела я хотела видеть, как он справляется с трудностями. Я жаждала быть частью его триумфа. Я до дрожи в коленях желала, чтобы он посмотрел на меня иначе — не как на занудную училку, не как на заклятую соперницу с первого курса, не как на подругу своего назойливого друга, а как на женщину. На равную магичку, способную стоять плечом к плечу в бою и в жизни. На ту, чье прикосновение может исцелять не только тело.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные искры, и прижалась пылающим лбом к холодному камню статуи. Выдох получился рваным, похожим на стон. Это было страшно. Это было глупо до идиотизма. Это противоречило каждой лекции по профессиональной этике, каждому правилу, которое я вбивала себе в голову последние три года. Но это было правдой, уродливой и одновременно прекрасной. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка-целительница с ледяным сердцем, гроза безалаберных первокурсников и мастер язвительных отказов, только что призналась себе в том, в чем боялась признаться даже под пытками «сывороткой правды».

Лайам ap’Шайн мне нравился.

Нравился настолько, что я готова была тащить его за шкирку через дебри целительской науки, через кровавые полевые испытания, через трясину Мертвых Топей и дальше, хоть в преисподнюю — только бы он смотрел на меня. Только бы он был рядом.

Я открыла глаза, и мир вокруг снова обрел четкость. Расправив плечи и одернув мантию, я с силой оттолкнулась от ниши и быстрым, чеканным шагом направилась в библиотеку. Стук моих каблуков эхом разносился под сводчатыми потолками, как барабанная дробь перед битвой. Времени на самокопание и девичьи терзания больше не существовало. Времени на трусость — тоже. У меня был самоуверенный боевой маг, который совершенно не умел лечить и который находился в полутора шагах от того, чтобы развалить всё мое будущее. У меня было полторы недели, чтобы сделать из этого неандертальца с даром разрушения приличного полевого медика. А потом — Мертвые Топи. Гнилая вода, плотоядные растения, твари из разломов и он. Рядом. Плечом к плечу. В хтонь и обратно.

От одной этой мысли мне хотелось одновременно запрокинуть голову и запеть во весь голос что-нибудь победное, и тут же сбежать на край света, где нет этих пронзительных синих глаз. Но бежать я больше не собиралась. Ни за что. В моем арсенале были знания, упрямство и нерастраченная нежность, замаскированная под сарказм. И этого должно хватить. Потому что теперь, когда ставки взлетели до небес, проигрыш не принимался.