Глава 38

Вечер в Академии пах пылью старых фолиантов, нагретым воском и терпким, едва уловимым озоном — неизменным спутником любого места, где магия вплетена в сами стены. Библиотека тонула в янтарном полумраке, и высокие, уходящие к самому сводчатому потолку стеллажи отбрасывали глубокие, бархатные тени.

Я пришла на десять минут раньше, как делала всегда. Это была моя маленькая мантра, мой ритуал контроля в мире, где всё летело кувырком. Учебники легли на стол с глухим, уважительным стуком — тяжёлые тома в кожаных переплётах, хранящие секреты анатомии и магической регенерации. Схемы — тонкие, словно паутина, линии меридианов — я разложила веером, придавив уголки отполированными речными камнями. Конспекты, исписанные моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком, легли поверх. Я поправила мантию, одёрнула рукава. Всё было идеально. Как всегда.

Лайам явился секунда в секунду. Никаких опозданий, раздражённо брошенных «прости, задержали» или скомканных отговорок. Дверь отворилась бесшумно, впуская в читальный зал не только его, но и холодный, колючий сквозняк из коридора. Он сел напротив — плавно, хищно, словно большой кот, который никуда не торопится, потому что знает: добыча от него не уйдёт.

Откинул полу дорогого тёмно-синего камзола, достал тетрадь — простую, без гербов и тиснений, — и взял ручку. Самый обычный, даже аскетичный инструмент. Но в его длинных, музыкальных пальцах даже простая гусиная ручка казалась артефактом королевской власти. Образцовый ученик. Безупречный.

Вот только в воздухе между нами с первой же секунды повисло что-то неуловимо густое, наэлектризованное, отчего волоски на моих предплечьях встали дыбом, а дыхание стало поверхностным и неглубоким.

Я начала объяснять новую тему. Регенерация хрящевой ткани — это не тот материал, который можно вызубрить за ночь перед экзаменом. Это высший пилотаж, многоуровневая техника, где целитель должен одновременно удерживать в голове энергетическую карту повреждения, контролировать поток магии по трём разным каналам и следить за температурой тканей, чтобы не запустить некроз вместо восстановления. Мы не проходили этого на предыдущих занятиях.

Я говорила, и голос мой, обычно мягкий, сейчас звенел от преподавательского энтузиазма. Я рисовала схемы на полях своего конспекта, ломала грифель, подчёркивая ключевые моменты, чертила меридианы, по которым целитель должен гнать тёплую, золотистую энергию регенерации. Слова лились из меня рекой: «…обратите внимание на точку пересечения вот здесь, Лайам, это критически важно, потому что если направить поток слишком высоко, мы заденем надкостницу и пациент получит болевой шок, а если опустить ниже — уйдём в полость сустава и спровоцируем отёк, который сведёт всю работу на нет…»

Я так увлеклась, так старалась, что сначала списала его молчание на сосредоточенность. День был долгим, выматывающим. Практика выжала нас всех досуха — мы ставили сложнейшие стабилизационные заклинания на добровольцах, и к вечеру у меня самой подрагивали руки. Но он… он не слушал. Я поняла это не разумом — интуицией, той самой женской, обострённой до предела интуицией, которая никогда не врёт. В воздухе стояла его тишина, но это была не тишина внимания. Это была тишина смотрения. Я чувствовала его взгляд физически, кожей. Он скользил по моему лбу, спускался по виску, задерживался на скулах, обводил контур губ с такой дотошностью, будто запоминал наизусть каждую чёрточку.

Я резко оборвала объяснение на полуслове.

— Лайам, — мой голос хлестнул пространство между нами, — стадия вторая. Что происходит с хондроцитами, когда мы подаём импульс на охлаждение? Какова их реакция на холод?

Он моргнул. Медленно, словно выныривая из глубокого, вязкого сна. Его серые глаза — цвета грозового неба или расплавленного серебра — на мгновение потеряли фокус, и в их глубине погасли те самые золотые искры, которые плясали там, пока он смотрел на меня. Он отвёл взгляд, и это движение показалось мне предательством.

— Суставы… — произнёс он невпопад, и голос его прозвучал хрипловато, расслабленно. — Тепло… реакция на тепло. Они сжимаются или расширяются?..

— Холод, — отчеканила я. — Я спросила про холод, Лайам. И про хрящи. Не про суставы. Не про тепло.

Он снова моргнул, и на его губах заиграла та самая улыбка, которую я ненавидела и обожала одновременно. От неё у меня всегда предательски подкашивались колени, становилось горячо в солнечном сплетении и пересыхало во рту. Он откинулся на спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло. Поза его была до невозможности расслабленной, вальяжной, и в этой вальяжности сквозила такая уверенность в себе, что мне захотелось запустить в него учебником.

Я отложила книгу. Закрыла её с глухим, окончательным стуком. Скрестила руки на груди, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла — не от злости, нет, от чего-то гораздо более опасного.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила я, и голос получился резче, чем я планировала. В нём прорезались металлические нотки, те самые, которые я вырабатывала годами, чтобы ставить на место зарвавшихся студентов.

Он не ответил сразу. Вместо этого наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами сократилось до опасного, до преступного минимума. Я чувствовала запах его кожи — сандал, что-то цитрусовое и едва уловимая нотка табачного дыма, хотя он никогда не курил при мне. Его глаза — теперь я видела их так близко, что могла пересчитать каждую золотую крапинку на радужке — смотрели прямо в мои. И в них плескалось нечто такое, отчего весь мой преподавательский опыт, вся моя выдержка пошли трещинами, как лёд под каблуком.

— Ты в курсе, что ты красивая? — спросил он.

Время остановилось. Вот так просто, одной фразой, он разбил мою броню, смешал все карты, сломал все барьеры, которые я так старательно возводила между нами с самого первого дня. Я замерла. Буквально окаменела на стуле, чувствуя, как краска — предательская, горячая, алая — заливает щёки, перекидывается на шею, ползёт к ушам. Слова застряли в горле острым, колючим комком. Сердце колотилось где-то в висках, путало мысли, и я не могла — просто не могла — найти достойный ответ. Я, которая всегда находила нужные слова, которая могла парировать любую дерзость, сейчас сидела как рыба, выброшенная на берег, и беззвучно открывала рот.

— Что? — выдавила я наконец. Голос прозвучал сдавленно, хрипло, на грани шёпота.

— Красивая, — повторил он, и в его голосе не было и тени насмешки. Ни игривости, ни вызова, ни желания поддеть. Только спокойная, убийственно уверенная констатация факта, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. — Я сижу здесь, Эйра, и смотрю на тебя уже полчаса. И всё это время я думаю только об одном: как можно быть настолько красивой и настолько упрямой одновременно? Как ты можешь объяснять мне про хрящи и меридианы, рисовать эти чёртовы схемы и при этом выглядеть так, будто ты сошла с портрета в королевской галерее? Будто сам Создатель писал тебя в минуту особого вдохновения?

— Лайам, это неуместно… — начала я, но мой голос предательски дрогнул на последнем слоге, и вместо стальной интонации получилось что-то жалкое, дрожащее, неуверенное.

— Почему? — он чуть склонил голову набок, и взгляд его потяжелел, потемнел, налился той самой бархатной, опасной глубиной. — Потому что мы на занятии? Потому что ты — мой преподаватель? Занятие уже закончилось, Эйра. Практика сдана. Зачёт сдан. Я больше не твой студент. Я больше не связан никакими уставами, правилами и субординацией. Я — просто парень, который сидит напротив девушки и пытается понять, почему она до сих пор делает вид, что ничего не происходит.

— Ничего не происходит, — сказала я, и это прозвучало настолько жалко и неубедительно, что мне самой стало стыдно.

— Происходит. — Он встал. Не резко, не порывисто, а медленно, тягуче, с той самой кошачьей грацией, которая заставляла мой пульс сбиваться с ритма с того самого первого дня, как я увидела его в кабинете ректора. Он обошёл стол — не как студент, приближающийся к наставнику, а как мужчина, идущий к женщине. Остановился рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так близко, что я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела, как вздымается и опускается его грудь в такт моему собственному, сорванному дыханию. — Всё происходит уже очень давно, Эйра. С того самого дня, как ты сидела в кабинет ректора — такая гордая, неприступная, с этим своим взглядом, который обещал мне все кары небесные, если я посмею быть недостаточно прилежным. Ты посмотрела на меня так, будто я — личное оскорбление. И с того самого момента я не мог думать ни о чём другом. Я не мог перестать искать встреч. Не мог перестать хотеть быть рядом. Не мог перестать ждать момента, когда останусь с тобой наедине.

— Лайам… — прошептала я, но он уже наклонялся ко мне, сокращая последние, самые опасные сантиметры. Его лицо было так близко, что я видела каждую ресницу — тёмную, пушистую, — каждую золотую искру в его штормовых глазах. Я видела крошечный шрам на его верхней губе, которого никогда не замечала раньше. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и мир вокруг нас переставал существовать — библиотека таяла, стеллажи отступали в тень, время загустевало и текло как расплавленный мёд.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он, и голос его был низким, бархатистым, вибрирующим, полным того самого обещания, от которого у меня всегда подгибались колени и останавливалось сердце. — Не в благодарность за занятия. Не в шутку, не в игре, не понарошку. По-настоящему. Так, как я хотел этого с самого начала.

Я должна была отстраниться. Должна была упереться ладонями в его грудь и сказать своё твёрдое, окончательное «нет». Должна была остановить его, пока всё не зашло слишком далеко. Я преподаватель. Я старше. Я несу ответственность. Но все эти слова превратились в труху, в пыль, в ничто. Я не могла пошевелиться. Я просто сидела, запрокинув голову, глядя в его глаза, и чувствовала, как его губы приближаются к моим — медленно, неумолимо, неотвратимо. Мир сузился до одной-единственной точки. До пространства между нашими губами, где уже не было воздуха, а было только электричество, которое вот-вот должно было замкнуться в самый сладкий, самый разрушительный разряд.

И в этот самый момент между нами материализовалась кошка.

Багира возникла из ниоткуда — прямо из сгустившегося воздуха, из тени, отброшенной ближайшим стеллажом, из самой сердцевины магического поля, пропитывающего библиотеку. Чёрная, полупрозрачная, сотканная, казалось, из дыма и лунного света, с огромными горящими изумрудными глазами, в которых плескался животный, первобытный ужас. Она прыгнула прямо на мои колени — прицельно, отчаянно, — втиснулась своим горячим, дрожащим тельцем между мной и Лайамом и прижалась ко мне так сильно, будто я была единственным спасением, единственным укрытием в целом мире. Её острые когти, похожие на маленькие сапфировые иглы, вцепились в плотную ткань моей мантии с такой силой, что я почувствовала уколы даже сквозь несколько слоёв одежды. Она дрожала — крупной, непрекращающейся, судорожной дрожью, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. Из её маленького горла вырывался не привычный довольный мурлык и не философское «мяу», а какой-то жалобный, сдавленный, надрывный писк, переходящий в тонкий, едва слышный скулёж.

— Багира? — выдохнула я, опуская взгляд на кошку, и весь любовный дурман, всё наваждение, всё сладкое головокружение слетело с меня в одно мгновение, оставив только ледяную, обжигающую тревогу. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?

Лайам замер в каком-то миллиметре от моего лица. Я услышала его сдавленный выдох — резкий, разочарованный, полный той особенной мужской досады, когда момент безвозвратно упущен. Он медленно, очень медленно выпрямился, переводя взгляд с моего лица на кошку и обратно. На его лице, словно облака, гонимые ветром, промелькнула целая гамма чувств: сначала удивление, почти детское, потом разочарование — такое острое, что его можно было резать ножом, затем досада на саму вселенную, которая влезла между нами в самый ответственный момент. Но всё это исчезло в ту же секунду, как только он увидел, в каком состоянии Багира. Его черты заострились, взгляд стал собранным, цепким, колючим. Весь любовный пыл сменился той холодной, расчётливой серьёзностью, с которой он выходил на самые сложные практические испытания.

— Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому.

Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар.

— Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое.

— Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое.

Внутри у меня всё похолодело. Нет, не просто похолодело — превратилось в лёд. Котята. Трое крошечных, полупрозрачных, дымчатых существ, которые жались друг к другу в уютном гнезде из старых тряпок и клочков пыльной ваты. Им было не больше трёх недель. Они ещё даже глаза толком не открыли, только учились ползать и тыкаться слепыми мордочками в материнский живот. Если Багира здесь, одна, в таком состоянии — трясущаяся, обезумевшая от страха, — значит, её согнало с чердака что-то невыносимо ужасное. Что-то, что представляло смертельную угрозу для потомства. Мать-кошка никогда, слышите, никогда не бросит котят добровольно. Она будет защищать их ценой собственной жизни. И если она здесь, значит, произошла катастрофа.

— Нужно проверить чердак, — сказала я, поднимаясь так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о стеллаж. С полки посыпались какие-то свитки, но мне было плевать. Багира не слезала с моих рук — она вцепилась в меня так, будто я была её последней надеждой, её ковчегом, её единственным шансом на спасение.

— Я с тобой, — сказал Лайам.

Никаких вопросов. Никаких уточнений. Никаких «а может, позвать кого-то ещё?» или «а стоит ли нам туда идти?». Просто — «я с тобой». И от этих простых, будничных слов, от этой мгновенной, безоговорочной готовности бросить всё и идти за мной в тёмные, заброшенные коридоры старого крыла, у меня предательски потеплело в груди. Тёплая волна благодарности и чего-то гораздо более глубокого и опасного затопила сердце.

— Идём, — кивнула я, прижимая Багиру к груди одной рукой, а второй подхватывая со стола небольшой магический светильник.

Мы вышли из библиотеки так быстро, что дверь не успела захлопнуться за нами. Я шла впереди, прижимая к себе дрожащий, скулящий комочек, а он — на полшага сбоку и чуть позади, как верный страж, как щит, прикрывающий нас от всех бед этого мира. Коридоры Академии в этот поздний час были пустынны и гул ки, наши шаги отражались от каменных стен громким, тревожным эхом. Багира дрожала не переставая, и я гладила её, массировала за ушами, шептала какую-то успокаивающую бессмыслицу: «Тихо, маленькая, мы идём, мы уже идём, мы найдём их, обещаю тебе, мы всех найдём…»

Лайам шагал молча, но его плечо то и дело касалось моего — то ли случайно, то ли намеренно, — и это мимолётное, почти невесомое прикосновение было якорем, удерживающим меня в реальности, не дающим сорваться в панику.