Глава 15

Я ощущаю себя счастливой. Дурость, конечно же. Как я могу идти и улыбаться, когда учитель воспользовался мной в школе, можно сказать, употребил прямо по назначению на грязном полу? Ужас. Такое не расскажешь внукам на пенсии. О таком даже вспоминать зазорно, не то что говорить вслух. Но почему-то всё равно хорошо и спокойно, а ещё горят щеки и внутри лишь удовлетворение и легкость.

После звонка Маргаритка прибегает ко мне, запрыгивает на руки, я кружу дочь, обнимаю крепко-крепко и сладко целую в макушку. С удовольствием слушаю её щебетание, наслаждаясь тем, как она делится произошедшими за день событиями. Она такая воодушевлённая и милая.

Да и Тихонов никуда не ушёл. Он стоит у колонны чуть вдалеке и, привычно опершись о бетон плечом, наблюдает за нами. Такой красивый, высокий, стройный. Умеющий обращаться со мной и с моим телом, как никто другой в этом мире. Это неправильно. Но когда наши взгляды встречаются, меня снова кроет каким-то невероятным чувством нежности.

И мы переглядываемся, купаясь в этой странной химии. Она должна была исчезнуть после нашего первого раза, после встречи с мужем, после того, как учитель опять ничего не обещал, но взаимное влечение словно расцвело ещё больше, став крепче и ярче. В высшей степени, до слез, до умопомрачения и постыдного предела.

Маргаритка мне что-то рассказывает, а я не могу сосредоточиться. Я глупая, я пустая и обманутая его страстью. Глядя на меня со стороны, наверняка многие сказали бы: «Ну ты и дура!»

— На экскурсию мы туда поедем, — слышу я обрывок фразы дочери.

— Куда? — непонимающе переспрашиваю Маргаритку, слегка обалдевшая от пристального взгляда учителя.

Иногда мне кажется, что меня прокляли, назначив Тихонова в качестве наказания. Уж настолько я дурная и глупая перед ним.

Полностью одев и завязав веревочки на шапке, я вывожу дочку на улицу. Взглянув на него последний раз.

И тут же, на крыльце, натыкаюсь на разъярённого Ваню. На моего мужа, человека, с которым я всё ещё живу в одной квартире и которого слабовольно игнорирую. Поделом мне. Заслужила. Надо было решить с ним, потом предаваться половому разврату. Но кто учится на чужих ошибках? Кто не получает граблями по лбу?

Настроение моментом портится. Всё, что было хорошего, улетает, становится стыдно, неприятно и даже противно от себя самой.

— Ты что тут полдня ошиваешься? — дёргает муж меня за локоть, больно вцепившись в него крючковатыми пальцами.

— А ты чего не на работе?

— Да вот приехал проверить, как тут моя жёнушка. И, как вижу, не зря. Анжела сказала, что ты часов в одиннадцать сюда направилась. Дочка, когда у тебя закончились уроки? — он скалится и абсолютно точно сейчас своей грубостью и хамством отвратителен мне.

— Молодец какая у нас Анжела.

В его вое собрался лай собак, отвратительные противные человеческие голоса, рёв разъярённого быка и рыканье льва в клетке.

Он пугает ребёнка.

— Только что уроки закончились, папа, отпусти маму. Мне не нравится, — жмурится моя девочка.

Я тянусь к ней, она ко мне. Ваня — мой муж и, наверное, имеет право знать, почему я так долго нахожусь в школе. Ведь это я наставила ему рога, будучи в официальном браке. Но всё равно неприятно. И я вытягиваю руку, быстренько увожу дочку от больших школьных дверей.

Но он зол. Очень сильно зол. Становится понятно, что он терпел до этого. Он пытался наладить. Сохранить нас, как семью. Он думал, я всё ещё люблю его и смогу остановиться. Оступилась, заигралась, ошиблась, с кем не бывает? Ему было удобно оставаться в семье, не потеряв комфорт, не потеряв дочь. Возможно, он вернулся бы к своим полноценным играм на компьютере, а я к стиркам, уборкам и готовке. Но я не смогла устоять, и произошел взрыв. Виновата, не спорю.

— Мне нужно было выполнить задание школьного комитета, — огрызаюсь я.

У Вани глаза наливаются кровью, очевидно, он ждал моих оправданий. Думаю, если бы за убийство не сажали в тюрьму, он сейчас прибил бы меня на месте, столько ненависти у него во взгляде.

— И что входит в это задание? — гаркает он на меня, а я смотрю на дочку: она ведь большая и уже всё понимает. Ваня добавляет: — Раздвинуть ноги перед учителем французского?!

— Прекрати!

Мы постыдно орём на всю улицу. Я уже малинового цвета. Иван так дергает меня за руку и так тащит по дороге, что с головы слетает шапка, я пытаюсь её поднять, и неожиданно муж хватает меня за волосы. Из глаз сразу же сыплются искры, подкатывают слёзы от обиды и испытываемого позора.

— Я пытался понять и простить! Я знал!Я, бл*дь, подозревал, что в чём-то сам виноват, что заигрался с компом, но ты…. Игры — это не измена! Я тебе никогда не изменял. Да я спал только с тобой, мужики на работе уже по двадцать любовниц поимели. А я верный. Ни разу, ни в одной командировке. Хотя были варианты. И вот, первая сложность, и ты... Потаскуха, шалава! Ты, дрянь такая, не то что не остановилась, не попыталась, ты…. Ты, бл*дь, продолжаешь к нему таскаться! В школе, что ли, вы сношаетесь, не пойму!? Кошмар какой, блевану сейчас, тварь! Тварь да и только! Я к его начальству пойду, пусть по статье увольняют! Пусть ему жрать будет не на что! Цветочки он ей дарит! Я ему устрою! А тебе, паскуда, плевать на семью! Ты думаешь, ты хорошая мать? Да ты дерьмо, а не мать, вон ребёнок ноет!

— Папа, — визжит Маргаритка и тоже плачет, — перестань!

— Не при дочери, прошу тебя, успокойся! Только не при дочери, — вырываю я свои волосы из его рук и рычу как раненая львица, с хрипом, в отчаянии.

Потому что очень больно. И стыдно. На нас оборачиваются люди. Я готова сквозь землю провалиться…

И тут всё прекращается. Он замолкает, потому что его рядом уже не оказывается. Он отлетает куда-то в сторону.

— Отвали от неё, — толкает Ваню в грудь появившийся из ниоткуда Лёша, да так сильно, что тот падает на землю.

И Тихонов просто стоит над ним, без верхней одежды, в костюме, привычно запихнув руки в карманы брюк.

— Оля, идите домой. Вам с Маргаритой есть куда пойти? У тебя вроде бы сестра есть. Прошу тебя пойти к ней, — спокойным голосом говорит мне Тихонов.

Несколько раз кивнув, я забираю дочку и, хотя она уже тяжёлая, подхватываю на руки. Тяну её рюкзак. Маргаритка плачет, кричит то «мама», то «папа». Больно, обидно, стыдно. И мне очень горько, что мы с Иваном дошли до такого. И я виновата, и он. А страдает прежде всего ребёнок. Жму её к себе сильнее.

— Я тебя, сцука, засужу! Ты у меня за это ответишь. — Тихонов не дает мужу встать с земли. — Ты знаешь, что тебе за это, гнида ты патлатая, будет? Ты не только с работы вылетишь! Ты реально сядешь за решётку. Это моя жена, и я знаю, как с ней разговаривать.

— Никто не имеет права поднимать руку на женщину. А меня, как работника этой школы, ждёт привлечение к дисциплинарной ответственности за драку на рабочем месте. Когда вы успокоитесь, господин Шкловский, я позволю вам встать.

Дальше я ничего не слышу — мы уже далеко — и, захлебываясь слезами, бегу к дому.

* * *

Собираюсь я впопыхах, ношусь по нашей квартире, будто сейчас решается вопрос жизни и смерти, потому что, честно сказать, боюсь Ивана. Я не знаю, что он сделает со мной. Дрожу от понимания того, что он может сделать. Малышку, наверное, не тронет, но меня… Хотя и за неё я тоже боюсь. В него словно бес вселился. Дура я недотраханная, нельзя было связываться с Тихоновым, нужно было засунуть все свои желания в задницу и жить как раньше.

Боже, его глаза были алыми от ненависти. Состояние полного аффекта, даже страшно представить, как сильно он будет орать. Но это ладно, его оскорбления больше на меня не действуют.

Маргаритка садится на пол и плачет, прижав ножки к груди, а я стараюсь об этом не думать. Сердце разрывается, но нужно двигаться, иначе угрызения совести сожрут меня окончательно.

— Я никуда не пойду, — хлюпает Маргаритка. — Я тут живу. Это мой дом.

— Ты пойдешь туда, куда я скажу, потому что я твоя мама. Мне тоже неприятно.

— Это ты во всём виновата! Ты! Ты! Ты! Папа перестал играть! Ты виновата!

И мне не по себе от её слов, но я упорно продолжаю собирать вещи. На автомате, в каком-то совершенно неадекватном состоянии. Достаю огромную холщовую сумку и начинаю туда запихивать всё, что необходимо для работы. И постоянно оглядываюсь на дверь. Что я буду делать, когда он придёт сюда? Руки трясутся.

Я толкаю в пакеты предметы первой необходимости, сгребаю в рюкзак Маргаритки сразу все её учебники. Получается много тяжёлых сумок и пакетов. Сердце дёргается в груди ненормально и болезненно. Тахикардия лупит в грудную клетку. Тело окутывает странной слабостью.

Здесь ещё много вещей, которыми я пользуюсь каждый день и которые купила на свои деньги, оставлять их Ивану не хочется. Но я физически не могу унести всё. Да и не переезжают люди за десять минут, сваливая всё добро в кучу и пребывая в истерике.

А потом за дверью слышится шум.

— Ты , бл*дь, от*ешься от меня или нет, чёрт патлатый? — слышен Ванин голос через дверь.

Я хочу зажмуриться и никогда больше не открывать глаз. Но происходящего не избежать. Оно накатывает мощными, страшными волнами.

— Дверь открывай, — спокойный тоном говорит учитель, его почти не слышно.

А за Ваню стыдно, он орёт как припадочный. Но он не один, Лёша не ушёл, он нас не бросил.

— Это я решаю, открывать мне дверь или нет! — вопит муж.

— Я не дам тебе её обидетьобидеть, — отвечает Тихонов.

И голос его звучит в ушах музыкой. Он не даст, и это главное.

Звук поворачивающегося в двери ключа напоминает визг работающей бензопилы, которая сейчас отрежет мне голову. Но Тихонов не даст. Я верю. Они врываются в квартиру по очереди. Дочка так сильно плачет, что я всерьёз опасаюсь за её здоровье. Я же нахожусь в состоянии шока и не способна даже на слёзы. Только двигать руками и ногами. Тихонов спокойно заходит в коридор, контролируя Ванины движения. У них обоих ссадины, у Вани — фингал под глазом.

— Ты никуда не увезёшь мою дочь! Она моя, и я не даю своего согласия!

Ваня пытается меня схватить, но Лёша ему не даёт.

Какая же я дура! Надо было уходить раньше, а не доводить все это до ядерного взрыва. Но оттого, что Лёша здесь, мне легче, по крайней мере, муж не убьёт нас.

— Не смей этого делать! Я сказал тебе. — Он снова дёргается.

Его прямо разрывает на части. Он орёт гадости. Ребёнок его боится и, несмотря на предыдущие обвинения, жмётся ко мне. Мама есть мама.

Тихонов берёт мои сумки, умудряясь при этом отталкивать Ивана. А он ведёт себя как сумасшедший. Я и не знала, что он может быть настолько несдержанным и агрессивным.

Дверь в квартиру открыта и Ванины вопли, как и плач дочери, слышны на весь подъезд. От этого позора уже не отмыться. Я хочу испариться.

Лёша загораживает нас спиной, пропуская на площадку. Иван давит , напирает, прыгает, он сейчас похож на взбесившегося идиота. В эту минуту мне не верится, что когда-то я любила этого человека.

Да, я виновата, но он мог бы уже угомониться и понять, что назад дороги нет. Но муж быкует. Ему уже всё равно, с кем буду я, главное — перечить. Спорить и орать.

Тихонов не уходит, явно плюнув на работу. Стал бы это делать обычный любовник, нуждающийся только в сексе? Не знаю, я не хочу об этом думать. После скандала, что мы устроили у школы, о нас напишут в газетах. Все будут трепаться о том, что я сплю с преподавателем. Завтра на меня начнут показывать пальцем.

У меня в лёгких кончается кислород, и дыра в душе разрастается с каждой минутой всё больше.

— К машине моей спуститесь, — всё так же спокойно.

— Никуда не ходить, я сказал! Ослушаешься, и я тебе устрою, гадина!

— Ещё одно слово, и я устрою тебе, — опять же тихо парирует Тихонов и, когда мы с Марго оказываемся на площадке, захлопывает дверь в квартиру, дёргает ручку вверх, закрывая.

Муж настолько отупел от агрессии, что ломится в дверь, бьется о неё как бык. Хотя её можно спокойно открыть изнутри. Но мне уже всё равно. Я боюсь его.

А что происходит дальше, я помню слабо. Откат от стресса такой, что голова кружится. Только и остаётся, что рёв дочери и наше с Тихоновым одно на двоих гробовое молчание.

Очнувшись дома у сестры, я долго не могу прийти в себя, держу трясущимися руками горячую чашку, расплескивая на клеёнку в цветочек чай. Тихонов довёз нас и уехал, сказав, что если мне понадобится какая-то помощь, я могу смело звонить ему в любое время дня. А я глажу горячий фарфор и туплю в стену.

Он не предложил ехать к себе, хотя мог бы. Но ведь мы толком не встречались и не узнали друг друга. С чего бы вдруг? Он вообще мог бы забить на нас с Марго, позволив мужу разобраться с нами.

Слышу, как хлопает дверями моя дочка, явно недовольная таким раскладом, и продолжаю тупить, будто мне по башке кирпичом ударили. Сестра на меня только смотрит. Я благодарна ей, что все свои упрёки и правильные разговоры она сейчас держит при себе. Потому что, если бы она начала давить, изливаясь нравоучениями, я бы просто не выдержала. Видимо, она всё же больше моя сестра, чем праведница и блюстительница семейных ценностей и законов.

Ваня приезжает и вечером, и ночью, и утром следующего дня. Он умоляет дать поговорить с семьёй, при этом продолжает меня оскорблять через закрывающих проход сестру и её мужа. Коля хоть и друг ему, но слушается жену.

А я так устаю, что почти падаю. Очень боюсь, что это никогда не закончится. Несколько дней мы с Маргариткой никуда не выходим. Она пропускает школу, не разговаривает со мной, но, по крайней мере, к нам больше не приезжает её разъярённый отец. Иван постепенно успокаивается. Перестаёт орать, материться, проклинать… Видимо, включается гордость, а может быть, он уходит в запой: сестре в одно из его последних посещений показалось, что от него воняло алкоголем.

Лёша пишет мне каждый день, мы много общаемся по телефону. Регулярно интересуется, не наведывался ли ко мне муж. Он боится за меня. И это приятно. В этом плане ему не всё равно. А может, тоже мучает совесть, и он чувствует свою вину.

Спустя неделю мы с Маргаритой заканчиваем своё вынужденное затворничество, и я веду ребёнка в школу.

К моему удивлению, пальцем на меня никто не показывает. На меня вообще никто не обращает внимания, может быть, и переглядываются между собой, но я этого не вижу. Теперь мне приходится выходить за дочкой заранее, ибо семья сёстры живет от школы дальше, чем жили мы. Я пропускаю вождение, я не делаю работу. Моя жизнь в полной заднице, и я не могу собрать себя в кучу.

В один из последующих дней, неправильно рассчитав время, я вынуждена ждать в холле. И когда до конца уроков остаётся совсем немного времени, ко мне приближается молодая женщина. Я где-то её видела, но не помню где. Пять минут назад она беседовала и смеялась с вахтёршами, затем, пару раз взглянув в мою сторону, подошла ко мне.

— Здравствуйте, меня зовут Виктория, — протягивает мне руку милая стройная брюнетка с крупными карими глазами. — Тихонова, — уточняет, — я Лёшина жена.

* * *

А ведь она действительно всё ещё жена, и она ещё красивее, чем на фото с сайта. Видеть так близко женщину, впечатлившую моего учителя настолько сильно, что он сделал предложение руки и сердца, — невыносимо. Не знаю, было бы мне легче, если бы на оказалась заезженной жизнью тёткой средних лет. А так с виду она даже младше меня. Сразу же в голову лезут дурацкие мысли. Как он мог её оставить? Почему? Хороша ведь, не поспоришь. Молодая, стройная, волосы шикарные. Надоела? Слишком много требовала?

Такой ужас и бред. Я ещё от скандала с Ваней не отошла, а здесь уже жена моего любовника. Они с Лёшей работали вместе, наверное, тоже трахлись в этих стенах. Нет сил! И почему-то душно. Как же надоело копаться во всей этой грязи.

Мы с мадам Тихоновой изучаем друг друга, словно наблюдаем, проверяем и сканируем.

И, кстати, если раньше мне казалось, что никто в школе на меня не смотрит, благополучно пропустив наш позорный мжм-конфликт на крыльце перед зданием, то сейчас, стоит обернуться, и ощущение, что пялятся абсолютно все. А ещё посмеиваются.

Закрыв на мгновение глаза, я чувствую, как свинцовой волной накатывает усталость.

— Мама, пошли. — Дёргает меня за рукав дочь, в последнее время очень сильно ко мне охладевшая.

— Сейчас, милая, пойдём.

— Прямо сейчас идём! — упрямится Маргарита.

Дети, они как кальки: похожи на нас. Они воспроизводят и копируют нас, и если мама истерит и нервничает, ребёнок ведёт себя соответственно.

— Что вам от меня нужно? — удерживаю дочь на расстоянии, но она ведёт себя из рук вон плохо: перебивает, дёргает за одежду и злится.

— Просто хотела на вас посмотреть.

— Посмотрели?

— Да, — улыбнувшись, кивает она.

— Я рада.

— Закон бумеранга существует, Ольга, он есть, никто и никуда от него не денется. Лёша и вас бросит, — она опять нежно улыбается.

Агрессии нет, но всё равно неприятно. Я ощущаю себя воровкой, хотя расстались они до меня и моей вины в этом нет. И думаю, после неё у него были другие женщины. По злому блеску в глазах и тому, как эта Виктория неприятно на меня поглядывает, становится понятна одна непреклонная истина: она всё ещё его любит. И всё это противно, хочется уехать отсюда. Сменить прописку и школу. Но Марго нашла тут друзей, ей нравится ходить в школу, и это ещё один стресс для ребёнка. Мать и так устроила ей весёлую жизнь.

Мимо идут молодые учителя и оборачиваются, это ужасно, когда твои маленькие тайны становятся предметом всеобщего обсуждения. Хочется спрятаться в угол и разреветься. И начинает нестерпимо резать глаза. То ли мне кажется, то ли свет действительно становится ярче. Как будто люминесцентная лампа под потолком светит мне прямо в лицо. Я не привыкла биться за мужчин, делить их. Это так мерзко.

— Знаете, почему он до сих пор не развёлся официально?

— Откуда мне знать, Виктория, просветите.

— Потому что не хочет.

— Логично.

— Если человек хочет развестись, он просто идёт и разводится.

Я постепенно отдаляюсь от неё, веду ребенка к выходу. Меньше всего я сейчас мечтаю столкнуться с Алексеем и встрять в новые разборки. Ему уже за драку с моим мужем влетело по первое число, я уверена. Хоть он и утверждает, что у него всё под контролем.

— Мама, когда мы вернёмся жить к папе? Мне не нравится у тети Леры, — зачем-то вспоминает Маргарита, и я краснею.

Виктория смотрит то на меня, то на моего ребёнка.

— Милая, у вас дочь. А он вам говорил, почему мы разошлись?

Моя дочка смотрит на незнакомую женщину волчонком.

— Мама, мне не нравится эта тётя, пошли, — как и все дети её возраста, Маргаритка совершенно не умеет хитрить.

— Слушайте, Виктория, нам обеим неприятен этот разговор, так что давайте просто разойдёмся в разные стороны.

Она ловит мой взгляд, как будто нарочно заглядывая в лицо, и улыбается.

— Лёша не хочет иметь детей. Он чайлдфри. Это его принципиальная позиция. У нас и страсть была, и любовь. И секс бесконечный. Но мне уже тридцать три, и я хочу деток. А он категорически против. Думала, если пригрожу уходом, то одумается, но нет. Ему не нужны дети, — пауза, ещё одна улыбка. — Тем более чужие дети.

Она бьёт в самое сердце. А ведь я надеялась…

— Для человека, на дух не переносящего детей, у него очень странный выбор профессии, — вздёргиваю подбородок, пытаясь сохранить лицо.

— Он просто любит учить. Устает от детей на работе. Дома они ему не нужны.

— И довольно безрассудное отношение к предохранению при таком раскладе, — уточняю я.

Теперь больно ей, я вижу по лицу.

Мы не прощаемся. Просто расходимся. Этот разговор в школе вымотал меня морально настолько, что я чувствую себя выжатым лимоном.

«И страсть была, и любовь, и секс…» — звучит эхом. Меня как будто бьют по голове свинцовой гирей, такие вот потрясающие ощущения. В ушах звенит, во рту пересохло. Пулей выскакиваю из школы, потянув за собой Маргариту.