Глава 20

Однажды я видела, как разрушается карточный домик. В нижней части пирамиды вытянули одну тоненькую карту, и вся конструкция разлетелась.

Так и у меня с Тихоновым: всё поломалось буквально за мгновения. Вот мы любили друг друга каждую свободную минуту, я готова была душу продать дьяволу за его поцелуи и ласки. А вот я уже не подхожу к телефону и не открываю ему дверь.

Лёша пытается объяснить свою позицию в сообщениях, он настойчив и даже навязчив, а я удаляю смс непрочитанными. Только вижу верхние строки и уже не хочу вдаваться в их содержание.

Меня очень сильно тошнит, особенно по утрам, когда, едва оторвав голову от подушки, я стремглав несусь к унитазу. Наверное, поэтому его разговоры о том, что мы и так едва находим время друг для друга и куда нам ещё ребёнок, раздражают меня особенно сильно. Не могу объяснить, что конкретно случилось, возможно, я просто разочаровалась в нём, но это произошло так быстро. Меня словно отрезало от Тихонова.

Беременность — очень хрупкое состояние, во время которого женщина особенно сильно нуждается в поддержке и внимании. Мне хочется тепла, нежности и заботы, а Лёша ведёт себя так, будто с нами случилась трагедия. Поэтому я не хочу с ним разговаривать, он словно выставил меня без одежды на мороз, а сам остался в натопленном доме.

— Оль, мы можем поговорить? Почему ты меня избегаешь? Я ведь ничего плохого не сделал. Надо сесть и хорошенько подумать! — Прихватывает он меня под локоть, пока Маргарита, ослушавшись, носится по холлу как угорелая.

Я хочу её остановить, но слишком сильная слабость не даёт мне этого сделать.

— Лёш, я не хочу разговаривать. Я хочу домой. Мне нужно полежать.

Хорошо бы проверить гемоглобин, я едва волочу ноги в последнее время.

— Я вас отвезу, — уверенно сообщает Тихонов. Смотрю в серые глаза и снова чувствую душевную боль.

Ну не могу я с этим смириться, не так всё должно быть, когда двое, пусть и случайно, создают новую жизнь. У Алексея такое лицо, будто я не плод любви в себе ношу, а смертельно опасный вирус.

Он не успевает за ходом событий. Пытается разговаривать как можно нежнее и аккуратнее, но смысл от этого не меняется. Он хочет вернуть время обратно, чтобы всё было, как прежде. Ему нужна лёгкость. А я уже несусь в этом поезде вдаль и не могу ждать, пока он топчется на перроне, никак не решаясь, что же ему делать. И билеты жалко потерять, и ехать со мной ему совсем не хочется. Не так всё должно быть, и, хоть мне очень больно, пора признать: он меня не любит!

Любящий мужчина не может пугаться беременности.

— Не надо нас подвозить, мы с дочерью прогуляемся.

— Ты выглядишь бледной. Что ты решила? — и смотрит на мой живот.

От этого ещё невыносимей. Нет, я не выдержу, я просто не смогу с ним после этого. Он меня убивает. Его глаза полны надежды. Он не настолько конченый ублюдок , чтобы послать меня на аборт, но он как будто ждёт этого решения от меня.

— Лёша, мне просто нужно на воздух.

Он гладит моё предплечье, хватая за локоть, а я стараюсь уйти. Мы не ругаемся, нет, я всего лишь не могу принять эту его паническую позицию. Меня коробит, что вместо радости Тихонова мучают угрызения совести. Устав звать Маргаритку, я сама выхожу из школы, в здании мне нехорошо, меня терзают чужие запахи и духота помещения.

— Оль, ну перестань, пожалуйста, так себя вести.

— Как? — устало.

— Ты ведёшь себя отстраненно, отгораживаешься. Безразлично. Мне тоже тяжело. Надо что-то решать. А ты мне совсем не помогаешь.

Ему тяжело. Бедненький. Лучше бы молчал, напился в баре и поимел бы какую-нибудь официантку, чем эти намёки на то, что малыш станет лишним. К горлу подкатывает очередной приступ тошноты, и вся влюблённость размазывается внутри как подтаявшие масло на батоне.

— Давай расстанемся, Лёш? — говорю равнодушно, так, будто не я, а кто-то другой.

Сейчас он выглядит ошарашенным, почти так же сильно, как услышав о моей беременности.

— Ты бросаешь меня?

— Мама, смотри, мне Настя подарила ракушку, — дёргает меня дочь за рукав пальто, выбегая из школы.

А Лёша всё так же стоит напротив меня, хмурый и, очевидно, запутавшийся. Я хотела знать о нашем будущем, какие у него планы и пожелания. Тихонько мечтала о переезде, и, наверное, о большем, как всякая девочка. Теперь всё вполне ясно. А я, глупая дура, верила, что особенная. Ответить: «да, я тебя бросаю» — нет ни сил, ни желания. Поэтому, кивнув, я просто веду Марго по дороге.

* * *

— Когда ты его бросила?

— Три дня назад.

— А что он?

— Ничего.

— Не звонил?

— Нет.

— Не писал?

— Нет.

— Оскорбился.

— Думаю, да.

— А ты что?

— Сделала анализы, УЗИ, была у гинеколога… Хорошая, здоровая беременность, плод прикрепился к задней стенке, — говорю, а у самой слёзы в горле стоят. — Операция назначена на понедельник. Ещё надо кучу всего успеть сдать.

— Оль, ты уверена?

Молчу. Я ни в чём не уверена, тоскливо ноет сердце, но мне надо кормить себя и дочку. Забавно, мы с подругой забеременели одновременно, только Машка счастлива, а я убита горем. Сестра была права, насчёт всего права. И насчёт него тоже… Вспыхнувшая страсть погасла быстрее, чем загорелась. Не могу сдержаться, и по щеке течёт одинокая слезинка. Я бы всё отдала за его любовь, но увы и ах. Он живёт дальше, а я погибла.

— Вот гад, — вздыхает подруга, а мне больно и снова тошнит. — Это ж мужики. Небось пьёт, гуляет и баб валяет. Потом поймет, что ты лучше других и приползёт на коленях. Только поздно уже будет. Он не хотел детей, а ты взяла и забеременела. Ему это не надо, а ты вдруг понесла…

— Маш, прекрати, — выдыхаю шепотом, не хочу разрыдаться. — Хватит, он имеет право не хотеть детей. Люди в принципе не обязаны хотеть детей. А то, что мой мир рухнул, — так он ведь никогда ничего не обещал. Всё честно.

— Тогда надо было три резинки надевать, а то и четыре, раз не хотел!? Вазэктомию сделать, отрезать себе яйца!

— Мне тоже стоило думать головой.

Подруга громко вздыхает, а я не даю ей сказать ещё что-то, хватит, мне и так больно.

— Маш, мне надо дочку вести в школу, прости, пожалуйста.

— Это ты меня прости, Оль, очень переживаю за тебя. Пока.

— Пока.

Чтобы не тошнило так сильно, я засовываю в рот кусочек лимона. Выходим из квартиры. Маргаритка привычно отдаёт мне рюкзак и спортивную форму, у меня ещё своя сумка, в итоге получается довольно тяжело. На часах семь тридцать. На улице ещё совсем темно, зимой светлеет поздно. Выпал снег, ещё и скользко. Не хватало упасть и сломать что-нибудь...

Но, когда мы с дочерью выходим из подъезда, на лавке сидит Тихонов. Он опёрся руками на колени и смотрит в землю, трёт ладони, ломая пальцы. Сегодня он как будто менее ухоженный и даже растрепанный.

— Здравствуйте, — произносит Маргаритка и проходит мимо.

А мы не здороваемся, смотрим друг другу в глаза. Я свои отвожу, потому что с этого всё началось и это просто невыносимо. Лёша рывком встает с лавки.

— Давай помогу. — Тянет руки к вещам.

— Спасибо, но мне нетяжело. Это всего лишь школьный рюкзак.

Но он всё равно забирает у меня все сумки. Я стараюсь не смотреть ему в глаза, потому что всё ещё люблю. Знаю, что он делает и зачем сегодня с утра пришел сюда. Лёшу замучила совесть. Он вообще, несмотря на темперамент и страстность, довольно совестливый человек. И помочь случайно залетевшей любовнице — это правильно. Опять хочется плакать.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Тихонов.

Маргаритка убежала вперед, лазит по кучам снега, как ни в чем не бывало катается в комбинезоне по скользким насыпям. Она ничего не знает. А я не могу, просто не могу на него смотреть. Слёзы душат меня, и слова даются с трудом. Надо было остановиться с самого начала. У этой истории не могло быть счастливого конца.

— Ну зачем ты пришёл?

— Пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.

— Я нормально себя чувствую. Всё в порядке.

Мы разговариваем шёпотом, как будто нас могут услышать. На самом деле, кроме нас самих, поблизости никого нет. Не хочу делиться своими ощущениями, не желаю ему рассказывать, что уже видела крохотный плод на экране монитора. И у него или у неё уже забилось сердце.

Сглатываю, пытаясь избавиться от комка в горле.

— Оль, я не хотел расставаться с тобой, я просто не хочу детей.

— Я понимаю.

Даже не заметила, что мы уже пришли к школе. На крыльце забираю у него вещи. Он так и стоит на ступеньку ниже. Вскользь смотрю в серые глаза. Они всё такие же красивые, только теперь этого чертовски мало.

— Оль, я скучаю по тебе.

Странно, но его слова по-прежнему действуют на меня, от них по коже бегут мурашки, но я стараюсь об этом не думать. Ко мне жмётся дочка и, просовывая ладошку в мою руку, тянет к школе.

И я молча иду за ней.

* * *

— Первый аборт? — спрашивает размалёванная девица на кровати у окна. Она смотрится в блестящее ручное зеркальце, чмокая губами и поправляя помаду. Я не слишком понимаю, зачем она ей здесь, но, кивнув, молча отворачиваюсь к своей тумбе.

— Правильно делаешь. Если ребенок нежеланный и мужик его не хочет, то и нечего рожать.

— Может, я по показаниям, — зачем-то спорю с ней.

— По показаниям совсем с другим лицом сюда приходят. Знаешь хоть, от кого залетела?

Киваю.

— Ну и в жопу тогда. И его, и продолжение его рода. Всё верно делаешь. Мучиться только потом с нелюбимым сыном или дочерью, а уж если природа плюнет в лицо и похожий на козла-отца ребенок родится, то вообще зашквар — любуйся потом на придурка всю жизнь, называется. У меня вот седьмая по счету беременность уже, и я не жалею.

Меньше всего я хочу разговаривать, меня привычно тошнит. К тому же в поликлинике сказали прийти натощак, но в больнице что-то случилось, и теперь меня возьмут на операцию только завтра. А до завтрака ещё два часа, надо бы спуститься в буфет и купить хоть вафель каких пожевать.

Но кружится голова и шевелиться совсем не хочется. Я сбрасываю тапки и ложусь на постель. Закрываю глаза. Маргаритка осталась сегодня с сестрой, она плакала, когда узнала, что мама идёт в больницу. Я едва её успокоила. А вот Лерка орала, хоть и согласилась присмотреть за дочерью, лупила по ушам так, что мне стало ещё дурнее. Она повторяла снова и снова, что какой надо было быть дурой, чтобы залететь от хер знает кого. Причитала, что он тоже кобель хорош, не мог натянуть резинку и поступить как мужик. В общем, после встречи с сестрой захотелось повеситься и останавливало только наличие Маргариты.

А сейчас я лежу на больничной койке, плотно закрыв глаза. И хочу лишь одного: чтобы всё это поскорее закончилось.

— Хочешь яблочко?

Я приоткрываю правый глаз, надо мной стоит молоденькая девушка, она разрезала фрукт на дольки и решила меня угостить.

— Мы с любимым в универе учимся, я бы никогда не стала, ну это… Убивать своего ребёнка, но у меня яичники были застужены в том месяце, я принимала антибиотики. А тут бац, и резинка порвалась. Ну куда мне? Рано ещё, да и не хочется после таблеток, вдруг урод какой, не дай бог.

— Урод — твой парень, отправивший тебя на аборт, — ржёт женщина с седьмой беременностью.

— Спасибо. — Беру яблоко и тут же запихиваю в рот, кислое — мне как раз кстати.

— Не обращай внимания, она невоспитанная и грубая, — переходит на шёпот девушка и возвращается на свою кровать у тумбы в углу.

В больнице все всегда о себе рассказывают, как будто кто-то их об этом просит. В итоге за несколько дней ты доверху наполняешься негативом и искромётными историями о чужих болячках.

Но мне всё равно. Я страдаю. Несмотря на мою просьбу о расставании, Тихонов никуда не делся. Он всё так же маячит перед лицом. Звонит, пишет. Встречает и провожает нас с Маргаритой.

В один из дней снова сцепился с Иваном, который пытался со мной о чем-то поговорить. Эти двое утомили меня настолько, что я просто закрыла дверь, оставив их наедине.

Учитель всё время оказывается рядом, когда меня вызывают в школу по комитетским делам или нуждам класса. Постоянно пытается подвезти, всучить какие-то продукты. Заказывает доставку еды и даже сидит под окнами. В общем, не даёт прохода. Я ничего ему не рассказываю о своей беременности. Какая, в самом деле, разница, если Тихонов не хочет этого ребёнка?

Но при всём при этом он как будто чувствует и умудряется звонить в самые важные для меня моменты:

— Привет. Маргарита не пришла в школу, дома вас тоже нет. Я волнуюсь. С вами всё в порядке?

Зачем я только подняла трубку, теперь придётся с ним разговаривать. С каждым разом мне всё сложнее.

Все в палате как будто нарочно начинают делать свои дела тише, прислушиваясь.

— Я уехала в командировку, а дочь у сестры.

— Ты в порядке? Ты ни разу не ездила в командировку.

— Лёша, когда люди расстаются, — сползаю я с постели и выхожу в коридор, — они перестают общаться и спрашивать друг друга о самочувствии, настроении и о том, где они и чем занимаются.

— Я с тобой не расставался, Оль, и не собираюсь. Ты хочешь знать, где я? Я нигде. Я не хочу никуда и ни с кем. Я хочу быть с тобой. Меня ничего не радует без тебя.

Усмехнувшись, вздыхаю.

— Мы ходим по кругу, Лёш, только мучаем друг друга, я вешаю трубку.

— Оля, я виноват. Я не спорю, мне стоило быть аккуратнее, я обязан был удостовериться, до того, как… Но, мать твою, я потерял от тебя голову и теперь расплачиваюсь за это.

— Тебя хоть раз бросали, Лёш?

— Нет.

— Ну вот поэтому тебя так корёжит.

— Оля, это неправда!

— Правда, Лёш, чистая правда. Все люди так устроены.

Теперь вздыхает он.

А я начинаю плакать. Тихо, бесшумно, чтобы он не понял. Стою и подпираю холодную больничную стену лбом, сотрясаясь в рыданиях.

— Но я не хочу терять тебя, Оль, не хочу, чтобы мы были врозь. Нам обоим только хуже от этого. Ну разве ты не видишь, как я к тебе отношусь? — пауза. — Я люблю тебя, Оль.

— Чего ты от меня хочешь, Лёша?

— Я хочу, чтобы всё было, как прежде.

И я не выдерживаю.

— Ты хочешь, чтобы я сделала аборт и вернулась к тебе.

Лёша замолкает, а раны внутри меня кровоточат, и я вешаю трубку, обрывая наш разговор.

Уже завтра всё закончится. Я всё уже решила. Я найду новое съёмное жилье в другом районе и переведу дочь в другую школу, я уже начала собирать необходимые документы.

Утро следующего дня.

Я спускаюсь по лестнице второй городской больницы. В руках пакеты с вещами, на ногах тапки, я ступаю очень аккуратно, чтобы не поскользнуться. Полы ещё влажные, их только что помыли. Надеюсь, гардероб уже открыт, и я смогу забрать вещи. Мне навстречу по ступеням бежит Тихонов в накинутом на плечи белом халате.

— Я звонил твоему начальству. У тебя не бывает командировок.

— Откуда ты...

— Школьные анкеты.

Вздыхаю, отодвигаясь от него подальше.

— Ты самый приставучий педагог из всех мне известных. Даже завуч по воспитательной работе менее навязчивый. Ученики, наверное, от тебя шарахаются.

Обхожу его, держась за перила.

— Сейчас не время для шуток, Оль. — Пытается помочь. Уворачиваюсь, только Тихонов всё равно отбирает у меня пакеты. — Я ездил к Ивану. Он сказал, что ты в больнице. Почему он это знает, а я — нет?

Потому что моя сестра — дура. И этим всё сказано. Видимо, она сообщила моему бывшему.

— Ни дня без лучшего друга? Может, породнитесь? — усмехаюсь, надо было в лифте ехать.

— Оля, прекрати. Ты такая вредная, оказывается.

— Полезный.

— Я узнал у дежурного врача, что аборт тебе не делали. Ты написала отказную.

— Не понимаю, о чём ты, всё мне сделали. Да и вообще. Всё, что внутри меня, — моё и к тебе отношения не имеет. Ты свободен как ветер, можешь катиться на все четыре стороны, развлекаться и получать от жизни удовольствие дальше. И отдай наконец-то мои пакеты! — Вырываю из рук.

— Не выходит у меня получать удовольствие от жизни без тебя.

Нытьё немного притупилось и появилась здоровая злость, которая помогает двигаться дальше. Это лучше, чем плакать. К тому же я сутки в палате слушала про разных мужиков(различной степени козлиности) и теперь настроена крайне воинственно.

— Ничего, Тихонов, эта привычка трахать конкретно меня скоро пройдёт. В следующем году придут новые первые классы, там будут свеженькие мамочки — помоложе, покрасивее — подберёшь кого-нибудь. А я справлюсь. Отдашь ты наконец-то мои пакеты или нет?

Но он слишком сильный, вцепился в мои вещи как клещ, в итоге у одного из пакетов рвётся ручка.

— Ну вот, — говорю писклявым голосом, на меня накатывает новый приступ жалости к себе.

— Не вздумай только плакать из-за пакетов. Я тут начитался про беременных, оказывается, они всё время расстраиваются и плачут.

— Я не буду плакать, если ты оставишь меня в покое.

Идёт чуть впереди.

— Тогда плачь. — Улыбнувшись, оборачивается Тихонов и, скомкав все мои кульки под мышку, пытается подать мне руку в конце лестничного пролета. — Потому что я никуда не пойду. И не оставлю тебя в покое.

Гардеробщица оказывается на месте. Снова тошнит. Надо что-то съесть, пока не стало совсем плохо. Я валюсь на лавку, снимаю тапки, складываю в мешок. Тихонов пытается одеть на меня сапоги, я бью его по рукам, он усмехается и заглядывает мне в глаза. Смотрит, как умеет только он: так, будто я единственная на целом свете.

— Ты развёлся с женой, потому что детей не хотел! Она сказала, что ты «чайлдфри» и что это твоя принципиальная жизненная позиция. Мол, учить детей тебе нравится, а своих не надо ни в коем случае. Но это и заметно по твоей реакции на мою беременность и по квартире для потрахушек! Твоя проходящая любовница залетела — конечно, это трагедия для тебя, я понимаю, но задерживать не собираюсь, портить жизнь тоже, не надо ради меня ломать себя. — Дёргаю молнию на сапогах. — Знаю, что ты не совсем конченый, поэтому пытаешься мне помочь. Мучает совесть, но это лишнее. Иди домой. Я повторяю, что справлюсь. Я буду работать, как и раньше, онлайн. Иван обязан платить алименты на Маргариту… На еду и жилье нам хватит. Через пару лет станет легче.

— Я развёлся с женой... — Проводит он сильными длинными пальцами по моей ноге, расправляя голенище сапога и аккуратно застёгивая мою обувь. — Потому что разлюбил её. А может, и не любил никогда, теперь сложно сказать. Абсолютно точно одно: я ни разу ни за кем так не бегал, как делаю это сейчас. Да, детей я от неё не хотел. Это правда. Не принципиальная позиция, но я не чувствую необходимости размножаться. И не то, чтобы сильно хочу детей сейчас, но если это единственная возможность быть рядом с тобой... Мне, Оль, придётся привыкнуть.

Привыкнуть!? Дети — это счастье и радость, а он говорит — привыкнуть! Но самое ужасное, что от его прикосновений у меня всё внутри вспыхивает. Я в нём разочарована, я забыть его хочу, бросить, прибить, но, как и прежде, не могу не реагировать.

Вытягиваю ногу из его лап. Активно занимаюсь вторым сапогом. Но Тихонов помогает мне снова, постоянно заглядывая в лицо. Потом поднимает, разворачивает и накидывает на плечи пальто, завязывает шарф, одевает шапку. А я, глубоко задумавшись, не замечаю, как заботливо он застёгевает на мне пуговицы.

— Я ещё с твоей старшей дочерью общий язык до конца не нашёл, а ты мне новый сюрприз подкинула. Плодородная ты моя.

Дёргаюсь.

— Дверь там, — поднимаю правую руку, указывая на выход из больницы. — Я справлюсь, — повторяю в десятый раз подряд.

Тихонов же меня не слушает и, приобняв, ведёт прочь из больницы.