12. Марина

Школа пахла старым деревом парт, мелом и слабым, угасающим ароматом школьных обедов – тушёной капустой и чем-то молочным. Запах, ставший за годы моей работы фоном, второй кожей, запахом моей собственной жизни, выстроенной по линеечке, как строчки в классном журнале.

И вдруг, в эту вымеренную, предсказуемую атмосферу, ворвалось нечто инородное. Сладковато-пряное, пьянящее – аромат фрезий.

Даниил Медведев стоял перед моим столом, сгорбившись, вжимая голову в плечи. Было заметно, что мальчик взволнован. Обычно он таскал с собой какие-то провода, камешки странной формы, дохлых мышей, но сейчас он держал в руках нечто хрупкое и невероятно красивое. Букет. Изящный сноп белых фрезий, перехваченный грубой бечёвкой. Их лепестки были так нежны, что, казалось, вот-вот осыплются от громкого звука.

– Это… вам, Марина Арнольдовна, – пробормотал он, тыча букетом в мою сторону и глядя куда-то мне в подбородок.

Я взяла цветы. Пальцы сами собой нашли влажные, прохладные стебли. Я ждала подвоха. Ожидала, что внутри спрятана жвачка или что цветы вот-вот разбросает взрывчаткой, замаскированной под бутоны. Такова была природа моих отношений с этим ребёнком – постоянная готовность к диверсии.

– Спасибо, Даниил, – голос мой прозвучал слишком официально, как на педсовете. – С чем это связано?

Он мотнул головой, всё так же не глядя на меня, и сунул руку в рюкзак. Оттуда он извлёк не смятую тетрадку и не дневник с очередным замечанием. Он извлёк книгу. Старую, в потёртом тканевом переплёте цвета выгоревшего бордо. «Стихотворения» Анны Ахматовой». Издание шестидесятых годов.

Сердце моё, привыкшее мерно отсчитывать удары между звонками, дрогнуло и споткнулось. Я потянулась за книгой, и мои пальцы невольно дрогнули. Это было то самое издание. С теми самыми гравюрами. Ту самую книгу я искала полгода по букинистам, тщетно надеясь найти её в приличном состоянии, но всё время находя лишь потрёпанные, залитые чаем экземпляры или новоделы, пахнущие типографской краской, а не историей.

– Папа просил вам передать, – выдавил Даниил, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалась неподдельная тревога, смешанная с гордостью за выполненную миссию. – Он сказал, вы это… ну… хотели.

Я раскрыла книгу. Старая бумага пахла временем, сладковатой пылью и терпким ароматом прессованных между страниц воспоминаний. На форзаце чьим-то твёрдым, уверенным почерком было выведено: «Лене. На добрую память. 1968». Кто-то Лена когда-то получила эту книгу в подарок. А теперь она лежала на моей ладони, и её грубый, шершавый переплёт казался самой драгоценной вещью на свете.

Павел. Павел Андреевич.

– Даниил, а почему папа не вручил мне всё это лично? – задала я вполне логичный вопрос.

– Стесняется, наверное? – пожал плечами мальчик. – Вам нравится?

– Да не то слово! Мне очень приятно, Даниил, – искренне воскликнула я. – Передай папе… Хотя нет, ничего не передавай, я сама его поблагодарю.

Медведев сел на своё место и начал готовиться к уроку, как и остальные дети, а я будто залипла на этом букете. Много раз мне дарили цветы, но никогда не передавали их через посредника, если только это не был курьер.

Почему Павел сам не пришёл, не вручил их лично? Побоялся стоять передо мной, смущённый и неловкий, наблюдая за моей реакцией. Он передал это с сыном, как дипломатическую почту. Как будто струсил. Или как будто боялся нарушить хрупкие, едва налаженные границы наших отношений.

Мне было странно и немного обидно. Неужели я такая страшная, что меня испугался мужчина?

Я знала, что меня боятся ученики, но взрослый мужчина…

Павел Андреевич не был похож на неопытного мальчишку, наверное, всё же дело во мне? У меня на лбу написано, что я стерва?

Прозвенел звонок, и я переключилась на работу, но мысли о Павле не покидали меня. Нужно поговорить с ним и выяснить, что именно его во мне пугает. Может, не только его одного? Может, поэтому я до сих пор не замужем?

Раньше меня не парило моё одиночество. Я не считала его каким-то изъяном, скорее – свободой. Но часики тикали, как говорится, а моя вторая половинка всё не появлялась.

А ещё я очень любила детей и хотела своих собственных. Через пять лет мне стукнет сорок. А там и пенсия недалеко.

Я поднесла фрезии к лицу, вдохнула их холодный, чистый аромат. Он был запахом другого мира. Мира, в котором я была не Мариной Арнольдовной, строгой учительницей, а просто женщиной. Женщиной, которой дарят цветы и редкие книги. Которая нравится.

Как Павел узнал о книге моей мечты? Я ему ничего об этом не говорила. И Даниилу тоже.

Да какая разница? Главное – Павел хотел мне угодить и угодил, попал в самое сердечко.

Нужно было срочно с ним встретиться. Сегодня же!

Предлог был идеален: вернуть рубашку и поблагодарить. Слова благодарности я отрепетировала по дороге, они отскакивали от зубов. Я даже позволила себе лёгкую, почти кокетливую улыбку перед зеркалом заднего вида. Она выглядела ужасно, как будто у меня болели все зубы.

Кокетка из меня ещё та…

Я припарковалась возле дома Медведевых и дала себе минуту, чтобы отдышаться. Сердце стучало не по-учительски, а по-глупому, по-девичьи. Я представила его лицо: лёгкое смущение, может быть, улыбку. Молчаливое понимание, что я принимаю его правила игры.

Дверь открылась почти сразу, будто он ждал кого-то. Но это был не тот Павел, которого я представляла. Он не был бледным, с растрёпанными волосами, в мятой футболке. Павел был весел и одет с иголочки в деловой костюм, словно у него сегодня праздник. Может, так оно и было?

Его глаза, обычно такие уставшие, искрились счастьем. Павел будто помолодел лет на десять. За его спиной маячила тень такого же крупного, как и он сам, мужчины.

– Марина Арнольдовна? – радостно воскликнул он. – Что-то случилось?

Вдруг он перестал улыбаться и напрягся, нервируя меня этим ещё больше.

– Здравствуйте, Павел. Нет-нет, всё в порядке, – поспешила успокоить я его. – Я… привезла вашу рубашку, – я протянула пакет, чувствуя, как заученные слова теряют смысл, становятся просто набором звуков. – И хотела поблагодарить. За цветы. И за книгу. Это невероятно щедро. Как вы узнали, что я давно ищу именно этот томик?

Он растерянно забрал у меня пакет, а потом поднял на меня глаза полные чистейшего, неподдельного недоумения.

– Какие цветы? Какая книга? – он спросил так искренне, что у меня засосало под ложечкой.

Пол под ногами, такой твёрдый секунду назад, поплыл. Я чувствовала себя полной дурой. Дурой в идеально отглаженной одежде, с дурацким пакетом и заготовленной благодарностью.