Глава 17

Я смотрела на сына, разглядывала его длинные тёмные ресницы и трогательные смуглые щёчки, и думала – удивительно, какое чудо может появиться на свет благодаря порыву, ошибке, глупости.

Я подолгу молча любовалась им, пока он лежал в кувезе, окружённый трубками и проводками. С самого рождения было видно, что из него вырастет красивый мужчина. В точности как его папа. Мой сын полностью скопировал внешность своего биологического отца. Я поняла это ещё в операционной, как только его достали из моего живота и показали мне.

– Вы такая светленькая, сынок точно не в вас, – заметила как-то медсестра, заглянув в кувез. – Папа, наверное, брюнет?

– Да, у него отец армянин, – ответила я.

– Армянские дети особенно красивы, – улыбнулась девушка.

Несмотря на то, что я не общалась с Горой и не могла узнать его мнение насчёт имени для ребёнка, рассматривала я исключительно армянские мужские имена. Точнее, интернациональные, которые подходили бы и славянскому ребёнку. Мне нравились Артур и Арсений, и я не могла выбрать между ними. Но потом то ли Таня, то ли Таисия Петровна сказали, что имена с буквой р делают характер человека тяжёлым, резким. Особенно если р есть в отчестве и фамилии. Если честно, я в такую ерунду не верила. Просто решила, что в произношении и звучании Арсений Георгиевич кажется громоздким. Так мой сын стал Давидом.

Случилось всё настолько стремительно, что я сначала ничего не успела осознать. Скорая привезла меня в роддом с двумя пакетами вещей и большим вопросом – останусь я там или нет. Мне сразу сделали УЗИ и КТ, взяли какие-то анализы. УЗИ огорошило новостью, что у меня ещё и многоводие. Мне поставили капельницу, сделали несколько уколов. Было так страшно, что я ничего не соображала и не задавала никаких вопросов. Даже когда пришла медсестра и сказала, что меня будут готовить к операции. Я словно отдалась на волю судьбе и позволила делать с собой всё что угодно.

– Ты не волнуйся, доктор у нас с золотыми руками! – успокаивала меня медсестра, словно понимая мой страх. Наверное, он был написан у меня на лице. – Никаких непредвиденных ситуаций никто не допустит.

Если верить УЗИ, малыш весил уже два с половиной килограмма. Вес небольшой, но и не критический. Некоторые доношенные столько весят.

Ко мне ещё раз зашёл хирург, задавал какие-то вопросы. Потом анестезиолог, с которым мы пообщались чуть дольше. Я подписала документы.

Через несколько минут кто-то заглянул к нам и сказал, что операционная готова.

Несмотря на то, что врачи были стоически спокойны, когда меня привезли на каталке в операционную, у меня непроизвольно потекли слёзы и дыхание начало переходить во всхлипы.

Вокруг сновал медперсонал. Каждый уверенно делал своё дело. А одна медсестра постоянно со мной говорила тихим спокойным голосом, убеждая, что всё будет хорошо. Меня подключили к аппаратам, сделали укол в спину, которого я, в силу волнения, почти не почувствовала, завесили пространство передо мной тканью и над моим животом склонились хирург и его ассистентка.

Медсестра гладила меня по голове, приговаривая, что я молодец. Я и сама понимала, что так лучше. Малыш ещё такой крошечный, он не сможет родиться сам.

Мне до последнего казалось, что я буду что-то чувствовать. Но когда началась операция, я ощутила только, что в районе моего живота что-то происходит. И никакой боли не было. Медсестра всё так же стояла рядом и просто держала за руку, говорила со мной. Хирург тоже время от времени обращался ко мне, причём, как правило, с шуточной репликой. Может благодаря этому я немного успокоилась. И вдруг крик… вначале такой далёкий и не ясный. Я спросила девушку, которая держала меня за руку:

– Родился?

И она мне ответила:

– Да.

Это особенный момент… Пока с сыном возились врачи, я забыла обо всём на свете. Доктор поднял его и показал мне. И тут же передал неонатологу. Я видела, что она слушает его сердечко, измеряет, взвешивает. И всё это очень быстро. Врач что-то тихо говорила медсестре. Затем я услышала: «Вес два килограмма, рост пятьдесят сантиметров». Его буквально на пару секунд положили мне на грудь, а потом я увидела какую-то прозрачную кроватку, похожую на космический корабль. В ней сбоку имелись круглые иллюминаторы. И моего сына поместили туда, после чего увезли. А я даже обнять его не смогла… Руки зафиксированы ремнями, подключены аппараты, капельницы.

Пока доктора зашивали мой живот, меня начало мутить. Видно, я снова слишком разволновалась, услышав фразу «лёгкие должны дозреть». Значит, мой малыш будет находиться какое-то время в этом кувезе.

Вначале от стола отошла ассистентка, потом мой хирург. Он поздравил меня и поблагодарил коллег за операцию. Анестезиолог склонился надо мной и сказал, что примерно через час начнёт отходить анестезия. И что обезболивающее мне будут колоть, но можно в случае необходимости попросить увеличить дозу.

Точно так же на каталке меня привезли в реанимацию и переложили на кровать, подключили аппаратуру. В реанимационной палате я была не одна. В другой части помещения лежала девушка тоже после кесарева сечения и стонала от боли. Я тогда подумала, что скоро и у меня начнётся. Но к моему удивлению, больно мне не было. Через час медсестра предложила немного воды, и я попила. Всё время думала о своём малютке и о том, как он там один в детской реанимации в этом прозрачном кувезе… Часа через четыре стало немного больно. Мне что-то укололи и я вскоре заснула.

Как-то незаметно прошёл день, и наступила ночь. Периодически заходили медсёстры или санитарки. Один раз заглянул мой врач. А потом я снова заснула. Не знаю, как мне это удавалось, потому что моя соседка сначала стонала и хныкала, а потом жутко храпела.

Утром мне разрешили встать и идти в палату. Оказалось, что соседка, которую, как выяснилось, звали Катя, будет со мной и там. Ей сразу же принесли дочку. А вот мне моего сыночка можно было видеть только через стекло кувеза. Я попросила сразу же отвести меня к нему. И медсестра согласилась. Но долго стоять на ногах и ходить мне было ещё больно. Поэтому я провела с сыном совсем немного времени. Потрогала через окошко в кувезе его ручку и щёчку, и снова накатили слёзы.

Чувствовала себя старушкой. Пока лежала в реанимации, медсёстры постоянно проверяли мой мочевой катетер, мыли меня, меняли пелёнку, на которую из меня вытекала кровь. Именно тогда у меня мелькнула мысль, что не дай Бог оказаться в таком положении надолго. Посторонние люди должны мыть твои самые интимные места, а ты даже ничего сделать не можешь. И просто лежишь. Не дай Бог.

Потом врач интересовался, мочилась ли я самостоятельно, и задавал ещё несколько весьма личных вопросов. Для меня всё это было дико непривычно, но приходилось отвечать. В свою очередь я спрашивала, почему мой сын должен лежать под всеми этим аппаратами в кувезе, а других детей с весом меньше двух килограмм выписывают.

– Потому что дело не только в весе, – пояснил доктор. – Вес не так важен. Главное, чтобы ребёнок мог самостоятельно дышать и держать температуру тела. Чтобы был сосательный рефлекс. То, что ваш сын весит не критически мало, ни о чём не говорит. Он мальчик, и, судя по всему, должен был родиться весьма крупным. Но его организм ещё не был готов к самостоятельной жизни вне вашего тела. Вы, я вижу, маленькая. А папа его с каким весом родился?

Я понятия не имела и честно ответила, что не знаю.

– Но он высокий, – сообщила на всякий случай.

– Мальчик ваш тоже высокий будет, – заверил меня хирург.

Все, кто знал о моём положении, звонили и поздравляли. Спрашивали, как ребёнок и видела ли я его. А я мало что могла ответить. Только рост и вес. Когда я называла эти параметры, все охали и причитали, что очень мало. Медсёстры, глядя на мой растерянный и потухший вид, убеждали, что тут выхаживают и более слабых деток. Сама я, ещё в операционной услышав вес в два кило, подумала, что мне послышалось. Обещали ведь два пятьсот. Если честно, у меня ухнуло сердце. Прям оборвалось и упало. Я не понимала, как же он, такой маленький, справится? Медсестры стали говорить, что обязательно справится, и всё будет хорошо, что они большие молодцы в реанимации для новорожденных и обязательно малыша спасут и выходят. Что он маленький, но крепенький, это уже сейчас видно.

А у меня просто шок случился. Я пыталась осознать себя матерью. Признаюсь, ко мне это чувство пришло не сразу. Наверное, всё это приходит быстрее, когда берёшь ребёнка на руки, кормишь его грудью, и забираешь его домой через несколько дней. А я могла только приходить к нему в детское отделение, как на экскурсию, и смотреть на него такого маленького, всего в трубках и датчиках. Из-за ИВЛ даже личика почти не видно.

Молоко у меня сцеживали молокоотсосом и уносили сыну. Говорили, что для недоношенных детей грудное молоко крайне важно, что оно помогает несозревшему желудку и кишечнику малыша. И советовали мне сохранить лактацию. Сын потерял в весе больше ста грамм и меня это напугало. Прошла почти неделя, прежде чем мне разрешили его взять. Положили мне на грудь вместе со всеми проводами, и я с ним сидела, почти не дыша. Потом медсестра сказала, что нужно снова вернуть в кувез. И я ушла. Только спустя дни, когда я сама поменяла сыну первый подгузник, надела на него первую одежду, поцеловала в первый раз, только тогда во мне зашевелились чувства и хлынули слёзы. До этого я лишь молилась, чтобы мой крошка был живой и здоровый. И всё думала, какой же он маленький. Как это всё оберётся в будущем – пока совершенно не понятно.

В разговорах со мной по телефону Таисия Петровна не допускала даже тени сомнения, что что-то может пойти не так. Говорила, что моему мальчику просто нужно будет больше времени, а мы всё это время будем рядом. И всё. И мне сразу стало тоже спокойнее и радостнее.

Медсестра несколько раз в день приходила ко мне с молокоотсосом и каким-то чудом сцеживала немного молока. И очень меня хвалила. Всё приговаривала, что сынок будет очень рад. И что эти волшебные капли сотворят чудо. А потом уносила этот, как она его называла, «волшебный эликсир». А я едва сдерживала слёзы, наблюдая, как моя соседка кормит дочку грудью.

Санитарка, заходившая протереть в палате полы и забрать мусор, увидела, что я плачу, и стала утешать. Рассказала, что у её родственников ребёночек родился на двадцать восьмой неделе и по весу ещё меньше, чем мой. Потом я не раз встречала её в коридоре, и она интересовалась, как у нас с сыном дела. Мы желали друг другу удачи и здоровья. Очень трогательно, когда к тебе вот так по-человечески относятся.

Сын был на ИВЛ первую неделю после родов. Мне объяснили, что в отделении интенсивной терапии малыш пробудет до тех пор, пока приступы остановки дыхания и брадикардии не прекратятся. И что обычно недоношенных малышей отправляют домой к тому сроку, когда они должны были бы родиться. То есть не раньше тридцати семи недель.

Как только Давид сам задышал и смог самостоятельно поддерживать нормальную температуру тела, его отдали мне, и мы с ним вместе находились в палате детского отделения. Это было счастье! Я наконец-то смогла попробовать свои силы в качестве мамы новорожденного, не опираясь на чью-либо помощь. Тут лежала ещё одна такая же мама с недоношенной девочкой. Я к своему удивлению узнала, что бывают гораздо более крошечные малыши. Например, у моей соседки дочка была меньше Давида, и он на её фоне казался почти богатырём.

Очень ярко запомнился мне один момент. Светило солнце и я лежала с сыном на груди, разговаривала с ним. Говорила, как я его люблю, как ждала его, просила его расти и быть здоровым, рассказывала, как красиво за окном. А моя соседка взяла и сфотографировала нас. Фото получилось очень удачным, как будто сделанное профессиональным фотографом. Уже много позже я его распечатала и повесила в рамке на стену.

Так началась наша жизнь с Давидом. Точнее, пока только наши больничные дни. Я много носила его на руках или лежала с ним на груди. А когда он засыпал, клала в кроватку, укрывала пледиком и могла поесть или позвонить кому-нибудь. Однажды лёжа на мне, сын открыл глазки и стал задирать голову, как будто пытаясь слушать, что я ему говорила.

День за днём я училась быть мамой. И неожиданно для себя стала кормить грудью. К слову, я никогда в жизни не думала, что мне когда-нибудь придётся это делать. Всегда считала, что смеси гораздо удобнее. Но сейчас я так переживала за развитие и здоровье сына, что не могла позволить ему питаться искусственной едой. Мне казалось, что каждая капля моего молока прибавляет ему сил. И ещё благодаря грудному вскармливанию мы с Давидом стали ближе. Тем более что, как мне сказал врач, организм мамы недоношенного малыша «знает», что он недоношенный, и вырабатывает более жирное и питательное молоко, чем организм мамы доношенного ребёнка. Честно говоря, для меня всё связанное с материнством и детьми было настоящим открытием. Одно дело – об этом читать, и совсем другое – испытать на себе.

После месяца пребывания в больнице Давид стабильно держал температуру, дышал и набирал вес. Поэтому нас выписали. Мне было страшно и нетерпелось одновременно. Но когда-нибудь всё равно надо ехать домой. Начинать совершенно новую жизнь.