Глава 32

Потоптавшись на пороге, я протянула руку к звонку. Как обычно, общаться с мертвыми в подобных ситуациях мне казалось проще, чем с живыми. Легенда, которую я подготовила для разговора с Саньком, товарищем Даниила, забравшим себе сумку с записями, представлялась мне сейчас шитой белыми нитками, но отступать было поздно. Я ж себе поклялась перевернуть мир, а музыку Данко найти.

Дверь открыл щуплый мужичок лет шестидесяти с одутловатым, морщинистым лицом и припухлыми веками. По носу и щекам были разбросаны бурые веточки кровеносных сосудов. Квартира за его спиной выглядела довольно опрятной и чистой, неприятных запахов оттуда не доносилось. Взывая к высшим силам, к существованию которых я с определенного времени склонялась, чтобы это был не какой-то случайный алкоголик, а именно тот самый поддающий друг Даниила Санёк, я поздоровалась и спросила:

— Вы Александр?

Хозяин квартиры нерешительно кивнул. Неужели это был он? Как-то просто, слишком просто.

— Егоров Александр? — на всякий случай уточнила я, а мужичок сморщил и без того похожее на скомканный носовой платок лицо.

— Ну да, это я. Только мне ничего не надо, ничего покупать не буду, ничего не подпишу, в секту тоже не вступлю, код не скажу и собутыльников мне не надобно, в одиночку надежнее, — заученной скороговоркой пробубнил он, недобро ухмыляясь.

— Да я не за этим. У меня к вам важный разговор.

Он продолжал стоять в проходе, не шелохнувшись, с таким же недовольным лицом, явно готовый к отпору.

— Вы помните Даниила Самарина?

— Дэнчика? — удивился мужичок, выпрямляясь. Его лицо немного разгладилось. — Ну, как же, помню, конечно. Светлая ему память… А причем тут Дэнчик? — спохватился он.

— Я его дочь. Хотела с вами поговорить. Вы же дружили?

— Что за брехня? Какая на фиг дочь? — С Санька вмиг слетела сентиментальная растерянность, охватившая его при упоминании Данко, мутные глаза в заплывших веках стали колючими.

— Какая-какая, блудная! — грубовато ответила я и подумала, не стоило ли все же применить прежнюю тактику, честно сказав о явлении мертвого Данко? Но тут очень сложно было угадать реакцию. Вон мужик про секту упомянул сразу. Может, еще раньше прогнал бы, если бы стала о призраке рассказывать.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, — недружелюбно сказал он. Его взгляд выражал откровенную неприязнь. — Не было у Дани дочери, бездетным он помер, как же не стыдно?

Он в сердцах сплюнул.

— От жены не было, это верно, — упрямо сказала я, придерживая на всякий случай дверь рукой, чтобы не захлопнул перед носом. — А от другой женщины была.

— Да не было у него, он бы мне сказал! — возмутился Санёк, и я уловила крошечный отголосок сомнения в его голосе.

— Так он и сам не знал! — очень натурально вспылила я и мысленно вручила себе малюсенький «Оскар». — Мама ему так и не призналась! Она и мне говорить не хотела, но вот на старости лет что-то раз размякла и все рассказала.

— Че, на полном серьезе? — мужичок выглядел озадаченным.

У меня на языке вертелись слова вроде «да истинный крест», «зуб даю» или, хуже того, «да бля буду» — сама не знаю, где я подобного нахваталась — но я смолчала. Он отступил на пару шагов вглубь квартиры. Я испугалась, что он собирается ретироваться, но он, внезапно сдаваясь, прищурился — наверное, оценивая степень моей опасности — и сделал неуверенный приглашающий жест рукой.

— Ну-ка, зайди.

Разволновавшись, я дрожащей ногой переступила сточенный временем деревянный порожек и огляделась. Мне не показалось — в квартире и правда было чисто. Простенько совсем, но аккуратно.

— Что-то ты совсем на него не похожа, — снова с сомнением процедил он, прикрывая входную дверь и бесцеремонно разглядывая меня во все глаза.

— Мне трудно сравнивать, я его не видела, — ответила я. — Мама все фотографии еще в моем детстве порвала и выбросила. Знаю, что у него карие глаза были, а я в маму, поэтому у меня серые. А волосы вообще-то каштановые, как у папы.

— Верно, каштановые. Добротные такие волосья, густые, ухоженные, как у бабы прям. Мы еще ржали с этого. А глаза, значит, карие, да?.. Надо же, а я и не помню, — прокряхтел вдруг, расплывшись с умилением, Санёк, и на его затуманенные глаза набежали слезинки. — Давно я Дэнчика не вспоминал. Пропащая душа… Да ты входи, входи. Я, правда, тебе еще не верю, — строго предупредил он. — Но мало ли. Вдруг не врешь.

Мне стало стыдно, однако вариантов не было. Если сейчас я скажу правду, он меня без слов вышвырнет. А может, и со словами, которые похлеще, чем «бля буду». А Санёк тем временем проводил меня на кухню и усадил за щербатый, но чистый столик.

— Ну, давай, выкладывай, каким образом у друга моего старинного вдруг дочь нарисовалась, о которой я не знаю, и с какой целью ты вдруг ко мне заявилась.

— Ну, ясное дело, с какой, — огрызнулась я. — С корыстной, конечно.

Санёк ошарашенно похлопал глазами. Я доверительно улыбнулась.

— Я знаю, что у папы были стихи и песни, и они потерялись. Точнее, может, и не потерялись. Он маме звонил перед смертью, сказал, что вам их отдал. Но она и слышать его не хотела и, конечно, за записями не приходила, даже когда узнала, что он умер.

Мужичок почесал плешивый затылок. Я понадеялась, что прозвучало достоверно.

— Что значит, мне отдал? Мы с твоей мамой знакомы разве?

— Нет. Он сказал, что все у Саши Егорова. У Санька, точнее. Да, так и сказал, мол, я их Саньку отдал.

У того самого Санька внезапно задрожали губы.

— Черт, он как чувствовал, что нужно спрятать записи, — забормотал он. — Что-то чуял перед смертью, значит, раз о другой женщине вспомнил вместо жены. А я всегда эту змеюку не любил, не подходила она ему.

— Вы про Олесю? — поерзав на стуле, спросила я и порадовалась, что Данко осыпал меня накануне такими подробностями, а у меня получилось их удачно ввернуть.

— Про нее, стерву, да. Он простой был парень, конечно. За плечами всего лишь ПТУ, все дела. Автослесарем подрабатывал, музыке даже специально не учился, самоучка. Смотрел на Леську снизу вверх, как на идола. А она из хорошей семьи, какой-то вуз мудреный закончила, вся такая из себя… И якобы поддерживала Даню и все его начинания. А я вот ей никогда не верил. Но разве ж ему скажешь? Он кроме нее да еще вот музыки ничего и не замечал в жизни. Ради них с иглы слез, это они ему помогли справиться — музыка да любовь. А оказалось, что все зря было. Не понимаю я, как он так. Когда мы в тот вечер после концерта расстались, он был на таком подъеме! Ему ж пофартило наконец! И с чего он вдруг опять в это болото полез? А? Ты сама-то как думаешь?

— А если все подстроили? — ляпнула я, не выдержав, и Санёк побелел лицом. Глаза аж прояснились и стали страшными.

— Ты что-то знаешь? — От его голоса меня пробрал ледяной холод, я по-настоящему испугалась.

— Да откуда? Просто не хочется думать, что мой отец вот так вот, на самом деле…

— А хочется, чтобы космонавтом был, да? Или героем-полярником? Так небось тебе мамаша поначалу рассказывала?

Я, насупившись, промолчала. Как бы мне сейчас ни было противно от собственной лжи, тактику я выбрала удачную. Он мне верил. А Санёк уселся напротив, затем, не вставая, потянулся было к кухонному пеналу, и я предположила, что там у него стояла заначка. Затем махнул рукой: передумал.

— Как же жалко парня, — тоскливо сказал он, подперев ладонью голову. — Даже не узнал, что дочка у него была. Может, все было бы иначе. Эх, что ж твоя мама натворила, смолчала…

— А ей что, надо было в семью их лезть? Она и так глупость сделала, а ломать чужую судьбу не хотела. Вот и ушла в никуда. И жить им не мешала. Думаете, ей было в радость с женатым мутить? Или дочь в одиночестве растить?

— Прости, это я так уже, ворчу. Просто подумал, как могло обернуться. Значит, не видела своего батю никогда? Хочешь поглядеть?

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью.

— Сиди тут, я сейчас.

Санёк поднялся и скрылся в комнате, а я, клацая зубами, озиралась по сторонам. Очень скоро он вернулся со старой коробкой из-под обуви.

— Вот у меня тут все, и Дэнчик тоже есть.

Он принялся перебирать в коробке старые фотографии, по большей части черно-белые, но попадались и цветные. Наконец, отобрав штук пять, он сунул мне их в руки.

— На, изучай.

На первой карточке на фоне обшарпанной, разрисованной углем бетонной стены в вальяжных позах стояла компания молодых ребят — в косухах и узких черных джинсах, и все, как один, с всклокоченными длинными волосами. Я сразу же узнала Данко — он стоял в самом центре в забавных очках-блюдцах с поднятыми вверх черными стеклами. Здесь он был моложе и без грима — с чистым, открытым взглядом теплых карих глаз. Я впервые увидела его улыбку — искреннюю, широкую, добрую. На следующем снимке он был рядом с товарищем, похоже, это был как раз Санёк. Здесь у Данко была та же открытая, чудесная улыбка. На картинку что-то капнуло, и я поняла, что у меня текут слезы.

— Эй, ты, нюня какая, не заливай фотографию, это ж не как сейчас на телефоне, испортится же!

Я поспешно отодвинула снимки подальше от лица.

— Вот мать твоя все же не права. Ну почему сразу не сказала, зачем карточки порвала? Ну, понятно, ей так было легче. Но о ребенке она подумала? Эх, ну что за бабы!.. Хотя Леська… Ай, да ну ее.

— А что Леська?

— Не нужно тебе это знать, — отрезал Санёк, и я почему-то сразу подумала, что дело касалось ее отношений с гитаристом. Возможно, потом они уже и не скрывались. Слушать об этом мне действительно совершенно не хотелось. — Я только одно скажу — я так и не вернул записи, потому что не хотел, чтобы Леське они достались.

Я перебирала снимки, разглядывая своего «отца». Меня удивляло, почему я так остро чувствую несчастье призрака, почему оно так во мне откликается. Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.

— Так а тебе-то зачем записи? — спросил вдруг Санёк. — Что ты с ними будешь делать?

Я решила, что здесь можно ответить почти честно.

— Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. — Санёк вздохнул. — Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.

— Ясно. — Он помолчал, словно раздумывая. — Как тебя хоть зовут-то?

— Уля. Ульяна.

— Ульяна Данииловна, стало быть, — хмыкнул Санёк. — Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли — здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…

— А его группа? Вдруг они бы снова собрались?

— Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…

Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.

— Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет — уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать — я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!

Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.

— Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…

— Что, можно?! — воскликнула я, хватая снимки.

— Да бери уж.

Волоча на плече тяжелую ношу — сумку с сокровищами моего «отца», я наконец свернула на узкую асфальтовую дорожку, ведущую к дому, но домой не пошла, а отправилась в тенистый скверик и села на деревянную лавку под липой.

Народу во дворе не было, в моей пятиэтажке одно за другим зажигались окна. Поездка заняла у меня много времени. Санёк жил в десяти минутах от станции метро «Планерная». Пока доехала, пока нашла, поговорила… Вернулась я только к вечеру, когда стало темнеть. В неверном свете гаснущей зари и желтых фонарей я принялась осматривать содержимое сумки. Мне не хотелось делать это в квартире, на глазах у Данко. Это были песни, которые он хотел явить миру, и при этом в его вещах было что-то слишком личное, и мне было неуютно и неловко. Но мне очень нужно было узнать, что хранилось столько лет втайне от остальных. За чем так гонялись пресловутая Леська и Колян? Ради чего они пошли на убийство? Надо же, у жены-то рука на самое страшное не поднялась, за нее все сделал ее любовник, а она только снотворное подмешала. Якобы и не нагрешила…

Я снова задумалась, почему мне было так больно за Данко? Ведь я же его спасала, и конечной целью должно было стать освобождение. Записи были уже у меня в руках. Объемная плоская сумка из черной плащевки сейчас лежала на коленях. Увесистая, главным образом, из-за нотных тетрадей. Еще там были блокнот, кассета в исцарапанной пластмассовой коробке и пачка смятых брошюр, которые Санька назвал флаерсами, с рекламой концерта в клубе «R-Club», датированных пятым апреля. На них была плохо отпечатанная эмблема: желтый круг, внутри которого длинноволосый рокер с гитарой вскидывал вверх руку в призывном жесте.

Не исключено, что получив эти материалы, я уже все сделала. Возможно, Данко сейчас ждал меня, чтобы проститься, потому что его отпускали на покой. Вдруг достаточно было просто отыскать пропавшее? Ведь в истории с бабушкой Зоей тоже не была поставлена жирная точка, но счастливая старушка уже откуда-то знала, чувствовала, что дальше все пойдет, как надо. А если и сейчас будет так же?

Но почему же тогда так жжет в груди, почему горит и изнывает сердце, обливаясь расплавленным металлом? Не потому ли, что это — не истинное спасение? Я не спасла человека от смерти, не отвела от края пропасти. Он все равно умер, и это уже не изменить. А как долго он страдал! Мой скромный вклад лишь позволит ему прекратить эти муки, но не вернет непрожитую жизнь, отобранную и разбитую мечту, растоптанное счастье, украденный талант. Я так, слабое утешение, легкое обезболивающее, притупляющее адские муки, но вовсе не панацея. Он все равно уже мертв, и, даже если его музыку услышат люди, сам он не сможет насладиться, услышать их отклики и испытать счастье признания. Вот, наверное, отчего так болела моя душа.

Я с трепетом откинула клапан бокового кармана, державшийся на липучке, и, сунув внутрь руку, вытащила кассету. Покрутив ее в руках, отложила на лавочку — пока мне ее не на чем было слушать, и я даже не была уверена, что разберусь, как это делается. Расстегнув широкую молнию, я по очереди достала ноты, пачку флаерсов и наконец выудила исписанный размашистым почерком блокнот со стихами Данко. Несколько последних страничек были разрисованы горящими сердцами. Наверное, он пытался придумать логотип группы.

Возможно, Данко предпочел бы сам показать мне лучшие из песен, но я не смогла удержаться.

— Два стихотворения — и все, — пообещала я себе, открыв тетрадь наугад примерно на середине, с неприятным ощущением, что лезу украдкой в чей-то очень личный дневник. — Просто, чтобы понять.

«Я разрушу все границы

Между разными мирами.

Я сожгу мосты спасенья

И смешаю с явью сон.

Я забуду ваши лица,

Не останусь рядом с вами,

Погружаясь в мир забвенья

И звуча с ним в унисон…»

Прочитав целиком длинный мрачный текст, я пролистнула несколько страниц и зацепилась глазами за нежные строчки:

«Темною ночью открою окно

и в комнату звезды впущу…»

Мне сразу захотелось услышать песню на эти стихи, исполняемую чудесным голосом Данко. Жаль, что он не мог себе подыграть, но мне казалось, что и без музыкального сопровождения эти строки должны были звучать очень красиво.

Я какое-то время сидела, бездумно глядя в дальние, темные уголки дворика. На город опустилась ночная прохлада, и мне стало зябко. В траве истерично трещали сверчки, из чьего-то распахнутого окна доносилось монотонное бормотание новостного канала. Пора было идти домой. Хотя бы потому, что я последний раз ела еще до поездки к Саньку, только вряд ли мне сейчас кусок бы полез в горло. Я снова опустила глаза на страницы со стихами.

«…Разбитая луна

Осколками стучится в мою дверь…» — прочитала я и нехотя закрыла тетрадь. Сложив все вещи обратно в сумку, тяжело поднялась со скамьи и двинулась к подъезду. Мне было очень страшно. Из-за того, что Данко сегодня может не появиться. Из-за того, что он, наоборот, появится, чтобы попрощаться, потому что моя миссия окончена. Из-за того, что моя находка не облегчит его существование и ничего не изменит.

Квартира встретила меня пустотой. Кое-как промаявшись до полуночи, я улеглась с книжкой, потом просто сверлила глазами темноту. Данко не пришел.

Следующий день я посвятила поискам его друзей-музыкантов через интернет. Мне удалось разыскать ударника и басиста, о клавишнике информации не было. К гитаристу я, по понятным причинам, обращаться не собиралась. Мне не хотелось ничего о нем ничего знать: я боялась, что убийца живет себе припеваючи, не получив ни возмездия от правосудия, ни справедливой кары от высших сил, в то время, как Данко застрял в своей загробной тюремной камере более чем на тридцать лет.

Устав от долгих и муторных, хоть и не бесплодных, поисков, я заполнила остаток дня любопытными, но бессмысленными занятиями, которые обычно принято называть «убийцами времени» и отправилась спать пораньше: следующий день был рабочий.

Посреди ночи меня разбудил нервный импульс, словно кто-то толкнул меня под локоть. Я тут же вскочила и, сонно озираясь, села на постели. В глубине комнаты темнел знакомый высокий силуэт. Данко!

Я зажгла ночник. В неярком свете лампы было видно, что призрак улыбался: он узнал свою сумку и понял, что у меня получилось.

— Он ее сохранил, — странным, сдавленным голосом произнес Данко, словно поступок Санька поразил его до глубины души.

— Не хотел, чтобы твои песни достались не тем людям, — сообщила я.

Он вздрогнул, прерывисто вздохнул и устремил на меня страдальческий взор.

— Он знал про них?!

— Догадывался.

— Эх, Санёк… — В тихом голосе звенела печаль и сожаление, а еще мне послышалось восхищение верностью друга. Данко просительно взглянул на меня. — Посмотрим вместе?

Я аккуратно вытащила содержимое сумки и разложила на диване. Данко провел над кассетой пальцами, словно хотел погладить.

— Не слушала?

— Да мне же не на чем, — с грустной усмешкой пояснила я. — Но я обязательно найду, даже если придется купить старый кассетный магнитофон.

Он издал сдавленный стон.

— Найди, пожалуйста, — взмолился он. — Прости, что я тебя об этом прошу, но мне так бы хотелось хоть раз услышать эти песни! О как мне не хватает моей гитары, но она молчит, я не могу извлечь звуки из этих струн. Кто-то из жильцов пытался играть, тут даже струны уже новые, потому что мои старые порвались. Но невозможно передать то ощущение, когда мелодия льется из-под твоих пальцев. Ты словно звучишь вместе с инструментом…

Когда Данко говорил о музыке, менялись его речь, и слог, и тембр. Он будто сам менялся, музыка возвышала его, в голосе появлялась поэтика, мелодия, куда-то пропадали и слова паразиты, и сленг, хотя, возможно, все это было лишь частью сценического образа эдакого простачка, рубахи-парня, а сейчас передо мной открывался настоящий Данко.

— Мы обязательно послушаем, — сказала я. — Я просто думала, что вдруг моя находка и станет тем самым завершением твоего дела, и ты сразу уйдешь… Но видимо, нужно искать дальше.

— Я бы не хотел исчезнуть, не послушав, — сказал он с горечью. — Кто знает, что там меня ждет и куда я вообще попаду. Может, мы все просто проваливаемся в ватное, сонное, умиротворяющее небытие. И я совсем не против, мне даже хочется этого, я безумно устал. Но…

С тяжким вздохом он подошел к своей гитаре и в который раз уже сгорбился над ней, безвольно опустив плечи. Будто только что он горел, а сейчас погас. У меня защемило сердце оттого, что я не могла ему помочь. Я смотрела на его точеный профиль, видела, как искривились болезненно губы в странной усмешке, когда он, наверное, в миллионный раз попытался дотронуться до струн, и, чтобы хоть как-то утешить, ласково погладила его по плечу.

Струны нестройно зазвенели. Данко дернулся и отшатнулся.

— Что это было?! Как? — почти крикнул он, смотря на меня горящим, полубезумным взглядом.

Наверное, он уже догадывался, что произошло, но не смел поверить. Я сама была поражена. Я обняла его: он весь дрожал.

— Попробуй еще, — мягко и спокойно сказала я, хотя в душе закипала буря. Меня охватил первобытный ужас, что вдруг мы оба ошиблись, вдруг гитара случайно сдвинулась от вибрации воздуха и звякнула сама.

Данко, одной рукой вцепившись в мою ладонь, пальцами второй очень осторожно провел по струнам. Расстроенная гитара издала фальшивую, но такую сладкую для слуха трель.

— Не отпускай меня, пожалуйста, только не отпускай, — прошептал Данко, и я, покрепче обхватив его двумя руками, прижалась сзади всем телом, а он взял в руки свой инструмент — впервые за тридцать лет! — и тот мелодично зазвенел в руках хозяина.

Забыв о том, что мне утром рано вставать, я сидела рядом с Данко, обнимая его и даруя долгожданную связь с музыкой. Он настроил гитару и теперь, утонув с головой в любимых звуках, играл свои мелодии одну за другой. Он пел свои песни — то грустные и нежные, то бодрые и злые, то загадочные и даже зловещие. Такие разные, настолько не похожие между собой и вместе с тем объединенные почти незаметными, трудноуловимыми нюансами, что выделяют талантливого музыканта из остальной массы, делая его творчество узнаваемым и отличным от остальных.

Он играл и пел, и я воображала, что для меня. Касаясь его, чтобы ни на секунду не потерялась такая важная связь, я ощущала тепло его тела, словно это был живой человек. Вдыхала все тот же легкий, ненавязчивый запах табака и ментола, исходящий от его густых каштановых волос. Чувствовала ритмичное биение живого сердца, словно и правда пылающее сердце Данко не могло остановиться.

Спев мне песню про звезды в комнате, которую я нашла в тетради, он какое-то время сидел молча, чему-то улыбаясь, а затем перешел к следующей, минорной и тревожной.

Бездна над пропастью,

Пламя в огне,

Красные волны расплавленной лавы

В беге за скоростью.

Слезы во сне -

Праздник во имя утраченной славы.

Данко пел на вальсовый мотив, блестящие струны мелькали под его быстрыми пальцами. Он сымпровизировал небольшое соло со сложным перебором и во время проигрыша между куплетами тихонько что-то прошептал. Кажется, он удивлялся механической памяти своих рук — тех, что уже даже не существовало как части телесной оболочки.

Ветер за звездами,

теплый туман,

Сладкая горечь соленого моря…

Тешиться грезами —

самообман

Праздник во имя пришедшего горя.

Я слушала и держала его, сцепив руки в замок у него на поясе, потому что боялась на миг отстраниться или разжать объятия. Мне не хотелось прерывать его связь, а еще — лишать себя удовольствия внимать вдохновенному вокалу, вызывающему в моей душе трепет. В какой-то момент я вдруг осознала, что давно уже и думать забыла об Иоське, и блаженно закрыла глаза.

Черное пиршество,

Стол на гробах,

Жутко свечение тусклой лампады…

Данко вдруг прервался, нервно ударив по струнам, и те страдальчески всхлипнули.

— А ты не знаешь, как меня похоронили? — вдруг тоскливо спросил он. — Сожгли или закопали?

Я растерялась, выныривая из состояния полу-медитации.

— Могу спросить у Санька, — нерешительно предложила я, но он замотал головой.

— Да нет, не важно. Извини, я сам не знаю, зачем спросил. Наверное, песней навеяло…

Он допел, и мы какое-то время снова сидели в тишине. Мне казалось, что в воздухе до сих пор стоит мягкий, затухающий звон гитарных струн и эхо проникновенного тенора Данко.

Потом мы вместе от начала до конца пролистали тетрадь с его стихами — в руках ее держал Даниил, а я держала его. Мы перебирали фотографии, что дал Санёк, смотрели нотные тетради. Это была невероятная, волшебная ночь, исполненная волшебных песен. Я не знаю, слышал ли кто-то его игру за пределами этой квартиры, или все звуки, что извлекал призрак из гитары и своих призрачных голосовых связок доставались лишь мне.

И я страшилась больше всего на свете, что невозможность исполнить и почувствовать музыку и являлось тем самым фактором, удерживающим Данко взаперти, и что теперь именно эти мгновения станут нашими последними. Но наступило утро, и никакая неведомая сила не пришла, чтобы отпустить его на покой.

Он снова исчез, когда с улицы сквозь окно полился первый утренний шум пробуждающегося города. Но не было ни свечения, как тогда с бабушкой Зоей, ни ощущения, что наконец он покидает это пристанище, как старушка, которая каждой клеточкой своего призрачного тела почувствовала освобождение. Я же очень надеялась как можно скорее его увидеть и, конечно, услышать, ведь оставались еще неспетые песни. А пока мне предстояло как-то пережить рабочий день после бессонной ночи, а потом отправляться на встречи и разговоры с бывшей командой Данко. Влив в себя две больших чашки убойно-крепкого кофе, я еле живая поплелась в офис.