Глава 33

— Что, так и сказал? — грустно спросил Данко, выжидающе глядя на меня.

— Так и сказал, — ответила я. — Ему не интересно.

Еще один огонек надежды погас в его глазах. Я только что закончила рассказывать, как встретилась с человеком, который в далеких девяностых стучал на ударных в группе «Сердце Данко» и верил в их общую мечту. Сейчас он жил обычной жизнью работающего пенсионера, был еще крепок и бодр, имел двоих детей и троих внуков, дачу в Подмосковье и домик в Болгарии, и если от чего-то и был далек, так это от музыки, по крайней мере от той, которую мог бы создавать сам.

О том, что бывший барабанщик, помимо всего прочего, еще и нелестно выразился в адрес своего безвременно почившего друга Даниила, я решила промолчать. Никакой смысловой нагрузки его грубости не несли. Он, хоть до нашей встречи и не вспоминал о той истории, до сих пор был уверен, что Данко всех подставил своим внезапным срывом.

— Кинул он нас всех! Так сиюминутного кайфа захотелось, что на всех наплевал, — сквозь зубы произнес он, вороша в памяти события тридцатилетней давности. — Мало того, даже записи, подлюка, куда-то задевал. Ни себе, ни людям. Уж я не знаю, может, его там депрессия накрыла или еще какие-то бури в душе кипели, а мы не замечали. Но он ни единым словом или делом на это не намекнул. Все шло хорошо, и на тебе… Блин, вот не хотел вспоминать, — выругался он. — Вы уж простите, что я так про вашего батю, но что есть, то есть. Эх, надо же, еще и дочь на стороне заделать умудрился, черт лохматый.

Легенду, которая успешно была опробована с Саньком, я решила использовать в разговоре и с остальными членами команды Данко, постепенно вживаясь в роль. Я все еще не теряла надежды заинтересовать бывших музыкантов записями Самарина.

— Но может быть, вашим детям или даже внукам это будет интересно? Они музыкой не занимаются? Вдруг им будет любопытно узнать, чем их папа и дедушка в юности увлекался?

— Да никому это не нужно, у детей своя жизнь, внуки из смартфонов не вылезают, музыка у них своя, зачем им это старье? — скривился барабанщик. — Все это было и прошло, так, глупое хобби, дурью мы маялись.

В итоге Даниилу я передала только его категоричный отказ и нежелание возвращаться вообще к этой теме. А еще у этого товарища я выяснила, что клавишника можно больше не разыскивать. Несколько лет назад он присоединился к армии несчастных, не переживших пандемию.

Второй найденный мною соратник Данко по группе — тот, что играл на басу — тоже не проявил ни крупицы заинтересованности. Либо я очень не вовремя заявилась, либо он решил, что я его пытаюсь развести, но мне показалось, что он не особо поверил в мою легенду про незаконнорожденную дочку. У этого человека сейчас был свой довольно крупный бизнес, опять же никак не связанный с музыкой. О Данко он гадостей не говорил, но мое предложение посмотреть записи и куда-то их применить встретил с большим удивлением и скепсисом, не пустил меня дальше порога и практически сразу выпроводил вон.

Так что, если дело Даниила Самарина можно было завершить, только дав новую жизнь его утерянным записям, то увы, ему суждено было навсегда остаться незавершенным, а несчастному призраку — томиться взаперти до скончания веков. Или до момента, как старую пятиэтажку определят под снос. Кстати, интересно, куда потом деваются эти бездомные призраки?..

Мы продолжали видеться по ночам. Уж не знаю, почему именно ночь становится временем разгула потусторонних сил, но Данко показывался только, когда на город падала завеса темноты. Я уже махнула рукой на то, что мне в ближайшее время не удастся выспаться, и пыталась хоть как-то компенсировать недосып днем по выходным.

Мы с Данко все пытались разгадать, в чем может заключаться его незавершенное дело, что является якорем, не позволяющим ему сдвинуться с места, но пока топтались на месте. Он много играл и пел, восполняя огромный многолетний перерыв в своем творчестве, а в перерывах мы разговаривали. Я рассказала ему о путешествиях во Внутрь и о ее обитателях, о занятных заданиях Ильиничны, напоминавших шпионские игры, о своих поисках ответов на вопросы и о встрече с Шушарой. Можно было не опасаться, что он кому-то проболтается или просто не поверит. Уж кто-кто, а призрак Данко верил в сверхъестественное, как никто другой.

— Слушай, — как-то раз начала я в желании обсудить очередную гипотезу. — А может, все дело в мести?

— Что значит — в мести?

— Когда я вытаскивала старушку, то ездила к той женщине, что была виновата в ее смерти. У нас с ней состоялся разговор, она и плакала, и винилась. Не потому, что я стала к совести взывать, нет. Просто она, оказывается, постоянно из-за этого мучилась, и жизнь под откос пошла, и радости она не нажила. Привлечь ее по закону уже было, конечно, невозможно. Но она обещала квартиру, которая досталась ей нечестным путем, завещать или подарить внучке бабушки Зои. Очень уж ей хотелось хоть как-то вымолить прощение перед смертью, хотя бы немного свою судьбу дальнейшую облегчить.

— И где тут месть? — Данко непонимающе поморгал.

— Ну, здесь и мстить не пришлось. Судьба отомстила, — растерянно ответила я. — Вот и стоило бы узнать, как там у них все прошло…

— А если эти двое прожили свои жизни счастливо? — угрюмо спросил призрак.

— Тогда, может, надо испортить? Что, если в твоем случае обидчиков обязательно нужно наказать самим?..

Лицо Данко стало непроницаемым и похожим на восковую маску.

— Если и в самом деле так, — бесцветным голосом заговорил он, — то тогда слишком несправедливо устроен этот мир, да все вообще. И нам это не побороть, ведь это значит, что нет никакого баланса. Кто-то совершает плохой поступок, но не получает возмездия, а удар принимает за него другой — сама жертва. То есть несчастная жертва, выходит, страдает вдвойне, а изменить ничего не может. Ведь далеко не у всех призраков есть свои личные медиумы. — Он невесело усмехнулся.

— Но у тебя он есть, — тихо сказала я. — И я могла бы что-то сделать…

— Нет! — с негодованием воскликнул Данко. — Даже думать об этом не смей! Только не такой ценой. Ты не должна на себя брать этот груз. Поклянись мне, что ничего не сделаешь им, если полезешь искать и узнаешь, что у них все хорошо!

Я в раздумьях молча кусала губы, но он принялся настаивать.

— Дай мне слово, что не возьмешь на себя грех, даже самый маленький. Я лучше останусь прозябать здесь, чем позволю тебе запятнать себя. Ну?

— Хорошо, я даю тебе слово, — выдавила я с неохотой.

— И вообще, не ищи их, не хочу знать, и не хочу, чтобы ты знала, — немного успокоившись, потребовал Данко. Я неопределенно кивнула.

Я его не послушалась. Хоть изначально я и сама не хотела ничего выяснять о парочке его убийц, теперь мне уже нужно было знать наверняка, как они прожили свои жизни и много ли радости принесло им их злодеяние.

К моему удивлению, найти информацию оказалось просто. Жена Данко фамилию не меняла, так и осталась Самариной, хоть и вышла замуж за того самого Николая, выждав определенные сроки: то ли, чтобы соблюсти приличия, то ли, чтобы не вызвать подозрения. Фамилию новоиспеченного мужа брать она по каким-то причинам не стала: может быть, поначалу, пока не убедилась в тщетности поисков записей Даниила, еще надеялась выехать на родстве с талантливым музыкантом. А может, ей просто не хотелось становиться Чипизубовой.

С горечью и злостью до скрежета зубовного я восприняла информацию, что в конце девяностых Олеся Самарина очень даже неплохо раскрутилась и жила припеваючи. Именно дорогая квартира, которую она заполучила после смерти Данко, явилась стартовым капиталом для ее бизнеса. Деньги от проданной квартиры она выгодно вложила в дело, которое ей было хорошо знакомо: она занялась салонами красоты, только теперь не как парикмахер, а как владелица. Затем к ее предпринимательской деятельности добавилось управление сетью отелей и рестораном, и какое-то время они с мужем жили буквально в шоколаде, не вылезали из-за границы, наслаждаясь отдыхом на элитных курортах, чемоданами скупая брендовые шмотки и разъезжая в баснословно дорогой тачке. От железного коня своего они и погибель приняли. Их красный «Феррари» где-то за кордоном попал в крупнейшую аварию с участием нескольких других машин, в результате которой авто Самариной, несмотря на повышенную безопасность и вопреки множеству краш-тестов, расплющило, как консервную банку. Салон оказался буквально всмятку. Гитарист, однако, чудом умудрился выжить, правда вряд ли это можно было бы назвать жизнью: теперь он влачил полностью овощное существование, опутанный трубками и проводами. А вдова Даниила Самарина погибла на месте. Я искренне надеялась, что ее призрак тоже где-то застрял, например, в той самой разбитой машине, и до сих пор торчит где-нибудь на свалке техники, не подлежащей восстановлению.

Но даже это было не важно. Главное, что возмездие все же свершилось и довольно давно. А стало быть, держало Данко здесь не это. И мы снова оказались в тупике.

Данко долго молчал, когда я пересказала ему всю информацию, что смогла накопать по гибели его бывшей жены. Сердце взволнованно заходилось от незнания: простит ли он меня, что я не выполнила его просьбу. Но Данко, похоже, думал не о моем своеволии, а о другом. Кажется, мы перебрали уже все возможные варианты его спасения, но все попытки оказались тщетными.

Я наконец нарушила затянувшееся молчание.

— Что, если все-таки я виновата? — проронила я со вздохом.

Данко удивленно повернулся ко мне.

— В чем? Почему виновата? Я не злюсь, что ты разыскала Лесю, наверное, я даже втайне надеялся, что ты не послушаешься, хоть и страшился узнать, что у нее все в порядке.

— Нет, я о другом, — сказала я и через силу добавила: — Я боюсь, что вдруг это я мешаю тебе уйти.

— Что? — растерянно спросил Данко. — Как ты можешь мешать? Ты помогаешь…

— Мне очень больно признаться, но какая-то часть меня слишком боится тебя потерять и не хочет отпускать. Внутри меня нечто эгоистично противится этому. И я подумала, что это я не позволяю тебе освободиться. Я не нарочно, но…

По губам Данко скользнула усмешка, глаза наполнились безысходностью. Он резко

отвел взгляд, устремляя его в никуда, и покачал головой.

— Если так рассуждать… — произнес он. — В таком случае, может, это я мешаю себе уйти?..

Хоть мы и пришли к выводу, что проверили все возможные способы освобождения Данко, он больше не выглядел удрученным, тоскливым или несчастным. Мы, наслаждаясь обществом друг друга, жили сегодняшним днем. Вернее, ночью. У Даниила теперь был доступ к любимому занятию — его музыке, и я делала все, чтобы продлить эти моменты. Как-то раз я даже принялась ему вторить, когда он исполнял песню, что больше всего мне запомнилась.

— У тебя хороший голос, — с удивлением и легкой печалью сказал Данко, будто ожидал от меня иного. — Есть одна песня… Она написана от женского лица.

Он смущенно помолчал, почти бесшумно перебирая струны, еле-еле касаясь их пальцами — так, что казалось, я не слышу, а, скорее, угадываю музыку на уровне подсознания.

— Так было нужно… по сюжету, — опустив длинные ресницы, пояснил он, и я подумала, что он когда-то сочинил ее для жены. — Вот бы ты ее выучила!

— Спой, пожалуйста, — попросила я, — и я постараюсь запомнить.

Данко заиграл неторопливым перебором на три счета. Мелодичная, протяжная песня напомнила мне старинный романс.

— Взрывается немая тишина

Аккордами не спетых нами песен,

На сломанной гитаре пыль и плесень,

В окно молчит зеленая луна.

От рваных джинсов — только бахрома,

От сладких грез — лишь сахарная вата.

Наш пьедестал — больничная палата,

Где в летних окнах вечная зима.

И звуками не пролились слова,

Окаменели на бумажных гладях,

Стихи молчат в израненных тетрадях.

Кумир мой мертв, и я его вдова.

— Кумир мой мертв, и я его вдова, — шепотом повторила я последнюю строку, чувствуя, как от слез щиплет глаза.

— По задумке эту песню поклонница посвящает погибшему музыканту, — меланхолично откликнулся Данко, а я с тоской подумала, что эта песня разорвет мне сердце, когда наконец мы сможем освободить его и отпустить на покой. Я покрепче обняла его, надеясь, что он сыграет и споет что-то еще, но он молчал, о чем-то думая. Меня вдруг осенила идея, и я схватила его за руку.

— Пойдем! — позвала я, и он покорно последовал за мной в коридор. — Давай кое-что проверим. Вдруг я смогу тебя вывести?!

— Погоди, постой! — Данко стал как вкопанный посреди прихожей. В глазах отразился почти детский восторг и надежда. — Думаешь, получится?! Почему мы раньше не додумались? А вдруг получится? Должно получиться! О, как мне страшно!

Я опять потянула его. Он продолжал бормотать, маленькими шажками следуя за мной, а я, ощущая, как сильными ударами толкается в ребра сердце, как шумит в ушах кровь, разгоняемая по венам, медленно шла к входной двери, ведя его за руку. А и правда, вдруг получится? Я не надеялась, что это будет его избавление. Просто мечтала вывести Данко за пределы темницы, мучившей его тридцать лет.

— Пожалуйста, пусть получится, пусть получится, — шептал Данко, твердя одни и те же слова, как мантру. — Я так хочу увидеть траву и небо, вдохнуть свежий воздух. Хотя бы на минуточку!..

Я распахнула входную дверь и шагнула за порог, ведя Даниила за собой, но почувствовала, что он сопротивляется. Неужели испугался? Еще бы, столько лет находиться в замкнутом пространстве и вдруг выбраться наружу. Я снова легонько потянула за руку и, ощутив сопротивление, с улыбкой обернулась к нему.

— Ну что же ты? — ласково сказала я. — Не бойся, я не отпущу твою руку. Мы ж и правда не знаем, что тогда может произойти. Но я буду крепко тебя держать, обещаю.

Но Данко продолжал стоять на пороге, не делая попыток шагнуть за мной. Его черные брови у переносицы взметнулись вверх, лицо исказилось болью. Красивые черты заострились, в глазах застыл ужас, губы дрожали.

— Я не могу, — с отчаянием прошептал Данко. — Мне очень больно.

Я запоздало почувствовала, как дрожит его рука в моей, увидела, как кончики пальцев, оказавшись в дверном проеме над порогом, краснеют и покрываются волдырями, будто от ожога. Я поспешно разжала ладонь, отпуская, и он отпрянул назад в квартиру.

— Мне нет туда ходу. Я здесь навечно, — скорбно произнес он.

Вбежав скорее в квартиру, я обхватила его и крепко прижала к себе, ругая себя последними словами за то, что не обдумала этот поступок, причинила ему боль и внушила, пусть на короткий миг, ложную надежду.

— Прости меня, пожалуйста, прости! — зашептала я исступленно, но он, обняв меня в ответ, погладил по голове.

— Ты не виновата, ты хотела как лучше. Я тоже думал, что выгорит. Ты столько всего для меня делаешь, я же вижу! Ты даже не спишь ночами! И я не понимаю, почему у нас не выходит. Но я страдаю не от того, что не получается, а от того, что ты из-за этого чувствуешь свою вину, которой в помине нет!

Я продолжала плакать, обратив к нему лицо и глядя снизу вверх, и Данко вдруг осторожно, нежно, почти эфемерно коснулся губами моего виска. Поцеловал меня и тут же отстранился, опустил руки, с испугом, словно совершил нечто предосудительное, противоестественное. И это правда было странно, если вдумываться, что его телесной оболочки просто даже не существует, но боже, как же это было приятно.

Мы молча вернулись в комнату и сели рядом на диван: близко, но не касаясь друг друга. Он даже не стал брать гитару, и мы просто сидели в полной тишине: не было слышно даже дыхания. Меня охватил ужас, что могло случиться что-то непоправимое, если бы Данко вдруг переступил порог, но боль бы почувствовал не сразу, а спустя время. Что бы с ним тогда сделало чуждое ему пространство, отторгающее его? Как мне вообще в голову эта дурь пришла — вывести его наружу?

Потом Данко придвинулся ко мне и обнял. Опустив голову ему на плечо, я закрыла глаза и незаметно уснула.

Мне приснилась Шушара. Она весело скреблась и шуршала из новенького телевизора в моей нынешней квартире на Малой Грузинской, и я безумно радовалась, что она оказалась жива.

— Да что мне сделается?! Я живее всех живых! Я же летаю по эфиру, — хвасталась Шушара. — Это был ловкий трюк!

Ликуя, что все так хорошо обошлось, я захлопала в ладоши.

— Данко, Данко! Здесь Шуша, живая! — позвала я, и Данко прибежал на зов из кухни, где по обыкновению истязал свою гитару.

Увидев его, Шушара приободрилась и вдруг громко запела своим противным, трескучим голосом на мотив известной попсовой песенки:

— Ягода малинка, о-о-о-о!

Данко подскочил к телевизору и возмущенно замахал руками.

— Молчи, замолчи! Мое рокерское сердце не выдержит эту галимую попсу!

— Печатная машинка, ого-го! — не обращая на его выкрики внимания, продолжала скрежетать Шушара.

— Стоп! Заткнись! Уля, заткни ее! Убери! Мой абсолютный слух не вынесет этих звуков! — вопил Данко.

— Ягода-малинка, печатная машинка, — радостно перекрикивала его Шушара. — Хоп-хоп-хоп, сразу мордой в потолок!

Разъяренный Данко рванул к телевизору с гитарой наперевес.

«Сейчас ни от гитары, ни от Шушары ничего не останется», — испуганно подумала я и проснулась.

Скорчившись в неудобной позе, я полулежала одна на диване. Данко уже не было. В голове вертелась глупенькая, прилипчивая песня из сна. Я вспомнила Шушу, и мне стало грустно, но моя мысль зацепилась за странные слова, которые существо во сне добавило в песенку. Какая еще печатная машинка, откуда она взялась? Что, если это Шушара и правда выжила и подавала мне из далеких эфирных глубин странный сигнал? А может, просто мое подсознание выбрало такой необычный способ достучаться до меня?

Решив, что больше уже не засну, я поднялась, поправила сбившееся покрывало на диване, умылась и переоделась. До выхода из дома на работу было еще много времени в запасе. Вливая в себя очередную порцию крепкого кофе, я все прокручивала в голове забавное сновидение. Почему Шуша заменила слова? И причем тут печатная машинка?

«Да еще как причем!» — шарахнуло меня отрезвляющей мыслью. Портал у Семеновной открывался с помощью устройства, до чертиков похожего на огромную и несуразную печатную машинку! Я же тогда еще сильно удивилась, когда примчалась к ней ночью на разборки. А еще, а еще… Если я ничего не путаю, если не забыла…

Чуть не сбив со стола чашку с горячим кофе, я вскочила и помчалась в комнату. Там хранилась жестяная коробка из-под конфет, куда я складывала письменные загадки от Ильиничны. Я рванула выдвижной ящик в одной из секций полированной стенки, куда при переезде определила свои «сокровища». Ящик застрял и никак не хотел выезжать, я дернула его сильнее и чуть не завалилась на спину вместе с ним в руках. Содержимое посыпалось на меня и на пол, коробка перевернулась, но не открылась. Трясущимися пальцами я кое-как сняла с нее крышку, уселась на полу и, поставив жестянку к себе на колени, принялась рыться в записках Ильиничны и ламинированных страничках из «руководства по эксплуатации загадочных механизмов».

Вот оно!

Тот самый лист из книги, что мы когда-то нашли с Иоськой в лесу, когда светлячки указали нам дорогу к тайнику. Я тогда так и не смогла разобраться, к чему относились схемы и информация, а сейчас до меня стало доходить. На одной странице был изображен мой механизм. А с обратной стороны — я еще в тот раз так удивилась! — нечто, напоминающее печатную машинку. Но когда я не знала, какими устройствами пользуются остальные жители магической деревни, мне и в голову не могло прийти, что это — инструкция, как из моего огромного агрегата, занимающего половину комнатки, вытащить портативный, переносной механизм!

Я столько раз моталась туда-сюда, сокрушаясь, что мне, в отличие от остальных, приходится терпеть такие неудобства. А оказалось, что все решается совсем просто. Я могла установить портал прямо у себя дома! Сейчас, конечно, не было возможности досконально изучить эти схемы, потому что язык учебника становился понятным лишь во Внутри, но сомнений не было: на рисунках был изображен способ извлечения портативного устройства.

Я чуть не запрыгала от радости по квартире. От этого внезапного открытия, а еще от одной очень странной, глупой и, возможно, еще одной опасной идеи, не имеющей права на существование. Но что, если…