Глава 41

Будто через силу я шла уже проторенной тропой к поселению здешних. Лес-портал остался за спиной, меня окружали каменные глыбы и дольмены, под ногами хрустела галька. В рюкзаке сейчас не было книги, я взяла с собой лишь ламинированные странички. Я собиралась поторговаться. Да и идти в пристанище врага, которым мне представлялся Беркут, с таким подарком, который он запросто мог у меня бы отобрать, было бы очень неосмотрительно.

На мне было длинное платье из тонкого дымчатого льна, с расшитым узорами широким поясом. Длинные свободные рукава от локтей были сделаны из нежного, полупрозрачного кружева. Такая же вставка украшала верх платья, охватывая плечи, грудь и часть спины.

Сперва я, конечно, собиралась проигнорировать совет Паучихи и отправиться к Беркуту в своей одежде. Я прекрасно помнила слова Зары о том, что одежду ткачиха шьет не простую, а заговоренную. Кто знает, какие нити на этот раз вплела она в свое красивейшее кружево? Но я никак не могла отделаться от мысли, что подарок был для меня скорее полезен, чем опасен. Паучиха должна была понимать, что в деревне магов известны ее способности, и тем не менее она всучила мне этот наряд и почти потребовала его надеть. Если бы не синелистник, без которого не удалось бы встретиться с Ильиничной, мне бы и в голову не пришло послушаться. Но она помогла мне с зельем. Что, если и в подношении крылся какой-то особый смысл? Я не привыкла доверять интуиции, хоть потом запоздало убеждалась, что чутье у меня развито неплохо. Пора было хоть раз к ней прислушаться.

Платье было приятное к телу и сидело идеально, не стесняя движений, и я в очередной раз подивилась мастерству Паучихи. Как можно было сшить за столь короткий срок чудесный наряд для женщины, которую ты и в глаза не видела? А впрочем, и про пучок волшебной травы она знать не могла, но принесла его в нужный час. Поэтому я отправилась к Беркуту в обновке, хоть и не особо она сочеталась с грубыми кроссовками и рюкзаком.

Снова жители деревни сворачивали шеи, когда я проходила мимо их булыжных домиков-полусфер. Снова я осязала каменный порошок, наполнявший воздух, дышала этой пылью и нервно терла сухие пальцы, безуспешно пытаясь очистить их. На пороге нужного дома вместо Беркута неожиданно возник Иоська. Пока я раздумывала, стоит ли приветствовать предателя-бывшего или лучше проигнорировать, он, выступив на несколько шагов вперед, вдруг уставился на меня остекленевшим, бессмысленным взглядом, как в нашу самую первую встречу.

— Вижу много слез, нет твоей судьбы, женщина красивая, с ней изменник, длинные каштановые волосы вьются по спине, гитара в руках, отвернулся и уходит с разлучницей… — зачастил он скороговоркой, и внутри меня все рухнуло. Мне хотелось крикнуть, чтобы он замолчал, заткнулся, хотелось зажать уши руками, но поганое пророчество уже наполняло пространство. — Страдания и разочарование будет, много бессонных ночей, и только горечь ждет… Лучше вовремя остановиться, лучше бросить первой, иначе никогда не простить себе, и жизни уже не будет счастливой никогда и ни с кем…

Не в силах больше это выслушивать, я взошла на каменный порог и, неожиданно для себя с силой оттолкнув погруженного в транс Иоську, зло прошипела сквозь зубы:

— Да пошел ты!

С этими словами я ступила под низкое полукружье двери в жилище Беркута.

— Ты без книги, — холодно произнес Беркут вместо приветствия. Как только я вошла, он обомлел и, осмотрев несколько с ног до головы, не смог скрыть потрясение, но все же быстро взял себя в руки и нацепил на лицо жесткое, непроницаемое выражение. — И — ба! Надо же! В нашем подвенечном платье. Тебе очень идет. Я оценил.

Беркут сидел за столом, перед ним стояли две изящные, выточенные из камня чаши с каким-то пахучим напитком.

— Еще бы, конечно без книги, — ответила я, усаживаясь напротив. На кивок с молчаливым предложением пригубить местное питье, я покачала головой. Замечание насчет подвенечного платья я вообще решила пропустить мимо ушей. По-моему, он был далеко не рад, увидев на мне подношение Паучихи. А что плохо для него — хорошо для меня. — По-твоему, я должна была ее на блюдечке с голубой каемочкой притащить прямиком в ваше каменное логово? Однако книга все же у меня. Я нашла ее, но тебе не дотянуться. Вы пока заслужили лишь несколько страничек.

— Вот же ты какая…

Мне почудилось, что в интонации Беркута наряду с плохо скрываемой злостью просквозило невольное уважение и даже почтение. Я уцепилась за эту мысль.

— Такая-сякая, сбежала из дворца. Тебе передали мои слова? — спросила я. — Насчет малышки?

Беркут закатил глаза, развел руками и тяжело, нарочито громко выдохнул.

— Как докажешь, что книга у тебя?

— Легко. Я ж ее просмотрела, — гордо ответила я, не уточняя, что большая часть текста для меня оказалась сродни китайской грамоте. — И знаешь, что я оттуда почерпнула?

Беркут насторожился. Взгляд стал еще более колким, чем обычно. Мне показалось, что его крупный ястребиный нос стал еще больше походить на птичий клюв, и в резких движениях, в повороте головы тоже почувствовалось нечто хищное и птичье.

— Ваш механизм… если он, конечно, и правда ваш… — Я помолчала, изучающее глядя на Беркута, но выражение его лица было отчужденным. — Ваш механизм предназначен для намного более глобальных манипуляций, чем переход между мирами, ведь так? И то, что скрывается под поверхностью земли — занимает немало места?

— Допустим, — выдавил нехотя Беркут, поджимая губы. — К чему ты клонишь?

— К тому, — медленно, с расстановкой проговорила я, нарочно растягивая и подбирая слова, — что когда открылись кое-какие тайны, мне стало мало свободы от вашего порабощения несчастной дочки Оити и Данко. Я верну книгу лишь при одном условии…

— Ну?

— Если ты переведешь Данко в наружный мир.

Из горла Беркута вырвалось нечто похожее на агрессивный клекот. Сжав кулаки, он чуть не бросился на меня, но сдержался. Глаза пылали ненавистью.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, — прошипел он.

— Как раз в том, — огрызнулась я. — Нет Данко — нет книги. Давай до свидания.

Беркут вскочил и нервно заходил по небольшой комнате, представлявшей собой одну четвертую полусферы. Мне даже показалось, что я слышу, как он скрипит зубами.

— Послушай, Ульяна, — остановившись наконец, вкрадчиво заговорил он. — В том, что ты просишь, нет логики. Это безумно опасно. Никто еще не делал подобного, и даже если это где-то в теории возможно, шансы выжить у Данко — минимальные. Давай договоримся, что я отпущу его и отпущу девочку, но на этом все. Я уже говорил, как много ты потеряешь, не желая остаться со мной, и повторю это снова. Но я не пойду у тебя на поводу, как бы меня к тебе не тянуло.

Мне стало противно.

— Еще ни один мертвяк не оживал и уж тем более не выходил за пределы Внутри, поверь. Не стоит рисковать жизнью того, кого якобы так любишь. Хотя когда ты успела его полюбить? Уверен, это все фикция и самовнушение. Ты бы лучше сблизилась со мной и тогда поняла бы, от чего собираешься отказаться. Ты даже не представляешь, насколько мы друг другу подходим. К тому же… а спросила ли ты у самого Данко? Желает ли он так рисковать своей вновь обретенной жизнью, своим молодым и здоровым телом? Ради мифической попытки и смутной надежды на возвращение? Тот мир уже давно чужд для него, ведь он умер столько лет назад…

— Я думаю, он готов рискнуть. В любом случае, не тебе решать. Ты лучше докажи, что заслуживаешь эту книгу!

Беркут изумленно воззрился на меня, не понимая, к чему я клоню. А я возликовала в душе, уловив, что выбрала верный тон.

— Ты говоришь, что эта книга — ваша. Что она принадлежит выходцам из вашего мира. Но раз так, ты должен разбираться во всем, что там написано. А ты, как я погляжу, боишься осуществить какой-то несложный маневр, который описан даже не в самом конце инструкции. Так ты сделай и докажи, что это руководство по эксплуатации действительно ваше! И что ты хоть на что-то способен, кроме того как запугивать, пленять слабых и пытаться соблазнить женщину, которую ты не интересуешь.

Ошарашенный Беркут какое-то время просто молча моргал, застыв посреди комнаты.

— Я так и думала, — продолжала я. Да, мне пришлось идти ва-банк, но терять теперь было нечего, и линию предстояло гнуть до конца. — Ты явно кто-то незначительный для вашего мира, просто здесь как-то возвысился. И не умеешь ты ничего. Ты не достоин вернуть эту книгу.

Беркут тем временем взял себя в руки и жестко усмехнулся.

— Я раскусил твою задумку, — задумчиво сказал он. — Это всего лишь блеф. Решила меня подловить, сыграть на мужской гордости? Ну, что ж… чтобы не унижать тебя и не разочаровывать, ведь я честно признался, как ты мне нравишься, я попробую сделать то, о чем ты просишь. Но только будь готова к тому, что это убьет твоего Данко. Согласна жить с мыслью, как погубила своего любимого?

— А мне и не придется, — глухо ответила я. — Мы перейдем с ним вместе. Если ты ошибешься или намеренно настроишь механизм на его убийство, то убьешь заодно и меня.

Перед тем, как покинуть жилище Беркута, мне удалось немного разузнать, что случилось с Шушарой. Когда я спросила о ней, он сначала непонимающе хлопал глазами, ведь это я дала имя странному существу.

— Ах, ты об этих, — процедил Беркут, когда понял, о ком речь, и я поразилась, что он тоже говорил о Шуше во множественном числе. — Они слишком много болтали. Их запустили подсматривать и подслушивать, а они внезапно принялись трепать языком. Образно говоря, конечно. Кто это сделал? Да ты уже догадалась. Для ликвидации подобных у меня есть свой надежный человек, — добавил он с мерзкой ухмылочкой, и я сразу поняла, кого он имеет в виду.

На обратном пути я все думала, что подарок Паучихи сыграл свою роль и стал некоей защитой от посягательств Беркута на мою волю. Я чувствовала себя с ним в этот раз совсем иначе. Но что заставило пришлую неоднократно мне помочь, я даже представить не могла. Возможно, между ними давно происходила некая борьба, о которой мне узнать не суждено. А может, ей не хотелось, чтобы в их ряды вливалась чужачка вроде меня. Как знать, вдруг у Паучихи была дочь, которую она прочила в невесты Беркуту? Так или иначе, думаю, именно она меня спасла. Ведь не зря он в первые секунды шарахнулся, увидев платье, сотканное ее руками.

Мы втроем — Данко, я и Беркут — находились возле механизма в доме Ильиничны. Беркут, застыв в горделивой позе, медленно листал инструкцию. Он хмурился, внимательно перечитывая нужный параграф. У входа в каморку с механизмом стояла прислоненная к стенке гитара.

— Ты уверен? — в который уже раз спрашивала я Данко, беспокойно заглядывая ему в глаза.

— Как никогда. Скоро привязка Оити сойдет на нет. Я готов. Пусть все закончится, лишь бы не к ним. И чтобы последним, что я увижу, было твое лицо. Я и так уже столько раз шагал в неизвестность, шагну еще раз.

— Но если они тебя отпустят и ты просто останешься здесь? Я буду часто приходить.

— Нет, нет! Я хочу стареть рядом с тобой, а не думать каждый день о том, что когда-то придется тебя потерять. Я даже кошку боялся из-за этого завести… А потерять любимую!.. Но прошу тебя, давай я сделаю это один.

Теплые карие глаза смотрели на меня с любовью, нежностью и мольбой. Я упрямо покачала головой и прошептала:

— Нет. Мы поедем вместе. Так больше шансов, что этот упырь не зашлет тебя в неведомые дали, если вообще не попытается убить.

Данко бросил настороженный взгляд поверх моей головы в сторону увлеченного своим делом Беркута. Я поймала его практически на слабо. Но, хотя он и понял это, все же почему-то сам решил доказать — себе или мне — что способен починить междумирный лифт, давным-давно застрявший во Внутри. Возможно, это должно было сыграть важную роль в занимаемой им позиции среди соотечественников. Конечно, для проверки качества ремонта необязательно было использовать именно переход Данко в мир живых, но Беркут дал слово и держал его.

Наконец, перечитав в последний раз инструкцию, он опустился на колени и принялся переставлять рычаги в механизме, передвигать регуляторы и шестеренки. Со стороны казалось, что он почти нежно гладит детали. Я впервые уловила в его облике и движениях нечто человеческое, словно этот механизм был ему ближе всего живого. А может, он действительно был самой важной связью с дорогим ему миром?

С собой он принес кожаную сумку с незнакомым нам инструментом, которым сейчас вполне ловко орудовал, вставляя наконечники и стержни в нужные отверстия, проворачивая, усиливая как рычагом. В какой-то момент прямо на наших глазах что-то стало меняться. Цифровое табло побежало, детали начали самостоятельно перещелкиваться и сдвигаться, и вдруг поверхность механизма, как крышка гигантского лифта, поднялась над полом избы на пару десятков сантиметров. Мы, охнув от неожиданности, отступили дальше по коридору, а Беркут наоборот, еще быстрее стал орудовать приспособлениями умелыми движениями пальцев, словно до этого уже многократно чинил лифт.

Кроме нас троих в избе не было никого. Беркут поставил строгое условие, чтобы никаких старушек, цыганок и колдуний вуду здесь не было в помине. Своих он тоже принципиально не привел, видимо, чтобы полностью загрести себе все лавры славы, а может, чтобы никто не увидел его провала, если ничего не выйдет. Дочка Оити уже была с плачущей от счастья мамой: я сама привела ее, когда приходила за Данко и попрощаться на всякий случай со старушками. Даже Никитична приковыляла, хотя я ее давно не видела.

Беркут возился еще минут десять, после чего пол мелко затрясло, а сам механизм заходил ходуном, так, что ему пришлось вцепиться обеими руками в некое подобие штурвала, выехавшего из очередного тайного отверстия. Мы с Данко продолжали стоять, обнявшись. Изба дрожала, а затем Беркут резко соскочил с крышки потустороннего лифта, и мы втроем с изумлением и почти детским восторгом увидели, как вся скрытая ранее под землей бронзовая махина стала подниматься, раздвигая деревянные стены и заполняя собой небольшую кладовку. Крепкие бревна страдальчески трещали под натиском железного колосса, выезжавшего на поверхность земли, и рассыпались щепками, отлетавшими к нашим ногам. Древний магический лифт скрипел. Внизу, глубоко под ногами, раздавался грохот и гул.

Я бросила взгляд на Беркута, который завороженно следил за творением рук своих. Наконец огромный лифт, испещренный незнакомыми знаками и буквами, утыканный по всей поверхности кнопками, рычагами и шестеренками и похожий на одну большую панель управления остановился, и сжатые двери, пригнанные идеально настолько, что казались монолитной стеной, стали разъезжаться с жутким скрежетом. Я закрыла уши ладонями, Данко сделал то же самое, и лишь Беркут как будто наслаждался металлической симфонией.

— Ну, что ж, — процедил Беркут, когда двери лифта полностью разверзлись. — Теперь дело за малым, выставить вам нужный адрес доставки. И я еще раз предупреждаю: в том, что вы выживете, нет никакой гарантии.

— Может, тебе остаться? — с тревогой шепнул мне Данко, и я разозлилась.

— Я уже сказала, что нет! Выставляй адрес, — сказала я Беркуту.

Тот медлил. Затем, отойдя от лифта, поманил меня за собой.

— На пару слов. — Я хотела возразить, но он добавил: — Должны же мы на всякий случай попрощаться. Ведь я отправляю на верную погибель предмет своих воздыханий. Уж удели мне минуточку.

После его слов Данко бросил на нас встревоженный взор, но я решила отложить объяснения и признания на потом. Если мы выживем. А если нет, то какой в них смысл? Беркут завел меня в комнатку, где я обычно ночевала. Его липкий взгляд царапнул по кровати, словно он до сих пор пытался намекнуть на нашу возможную близость. Мне захотелось поскорее уйти, не слушая, что он скажет, но Беркут бесцеремонно и грубо удержал меня за руку.

— Я еще раз прошу, Ульяна, будь со мной, — сказал он. — Пусть он пройдет и живет своей жизнью, но ты останься здесь. Лифт оживает. Я его разблокировал. Мы больше не заперты здесь. И ты была права: теперь я точно займу очень важное место в своем мире. Пойдем со мной.

Свободной рукой он, как и в прошлый раз, коснулся моей щеки, погладив ее сухими пальцами, провел ими по шее. Затем перехватил меня обеими руками за талию, прижимая к себе, и я изо всех сил уперлась ладонями ему в грудь, не позволяя приблизиться и соединить наши тела. Я снова ощущала отголоски этого чуждого, животного желания, магической сексуальной тяги, заглушающей голос рассудка, и это ужасало меня.

Одно я знала точно, несмотря на туманящееся сознание: я не хотела бы, чтобы моя связь с кем-то зиждилась на этом низменном влечении, а не на настоящих чувствах, которые я испытывала к Данко — на любви, жалости, самопожертвовании, желание спасти и уберечь. Я не смогла бы с этим жить. И от одной только мысли, что я по какой-то причине осталась бы с Беркутом, сердце сжалось в невыносимых муках за Данко. Ведь это значило — потерять тепло его рук, не видеть нежный, любящий взгляд чайных глаз, добрую улыбку, все то, что привязало меня к нему мертвой петлей. Я вдруг увидела себя птицей, бьющейся в тесной клетке. И от ужаса, что мне вдруг пришлось бы пожертвовать своей любовью, отказаться от истинных чувств, которые встречаются раз в жизни, ради этого хищного, жестокого получеловека, мне стало так страшно и больно, что откуда-то нахлынул прилив огромных сил, и я вырвалась из цепких объятий и дурманящих мозг и тело чар.

Увидев, как изумила Беркута моя внезапно обретенная сила, я усмехнулась. Уж не знаю, прочел ли он то, что успело просочиться в мою душу и как откликнулось на его прикосновения тело, хотя при этом противилось сердце, но это было не важно.

— Вывези нас сейчас же, — приказала я ему и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Сзади раздался звук шагов: он последовал за мной к лифту, где нас ждал Данко, не пытаясь ни подслушать, ни подсмотреть. Он мне верил.

Беркут, для верности заглянув еще раз в книгу, принялся нажимать что-то на стенке лифта, вдавливать едва заметные кнопки, передвигать регуляторы. Внутри механизма вдруг откинулась крышка, где тоже появилось цифровое механическое табло, намного более сложное, чем требовалось мне для открытия портала. Беркут орудовал у приборной панели, и на табло постепенно появлялись новые данные. Когда все ячейки оказались заполненные цифрами и незнакомыми мне знаками, раздался громкий щелчок. Беркут отступил, сделав приглашающий жест рукой. Данко поднял свою гитару и мы, обнявшись, вместе шагнули в лифт.

— Прощай, Ульяна, — ядовито произнес Беркут и, судя по резкому жесту, опустил какой-то рычаг. Двери сомкнулись с душераздирающим лязганьем, и внутри железной камеры зажегся тусклый оранжевый свет. Я не поняла, откуда он лился. Лифт затрясло сначала мелко, потом толчки стали реже, но сильнее, и в какой-то момент мне показалось, что нас сейчас начнет болтать внутри, как монетку в железной консервной банке, но вдруг все утихомирилось, и я ощутила движение. Мы словно летели.

В тот же момент меня накрыл страшный приступ клаустрофобии, которой я вроде бы никогда не страдала, но здесь, в этом замкнутом пространстве, освещенным неестественным рыжим светом, мне вдруг показалось, что воздуха становится меньше с каждым вдохом.

— Не бойся, — зашептал Данко. — Не бойся.

И я поняла, что дышу свободно, а ощущение потери воздуха вызвано лишь приступом паники.

Мы перемещались куда-то очень долго. Я не могла понять, едет ли лифт вверх или вниз, или его тащит куда-нибудь вбок, но время растянулось, и страх снова противными, тошнотворными волнами принялся захлестывать горло. Я вцепилась до побеления пальцев в Данко, он тоже не размыкал объятий. Внезапно как будто потеплело, затем сделалось жарко, и скоро мы оба принялись озираться по сторонам, потому что в лифте и правда стало трудно дышать, а воздух продолжал нагреваться. С ужасом мы увидели, как внизу, по углам, раскаляется металл. Зловещее оранжевое сияние становилось все ярче. Кажется, мы горели. Я начала готовиться к смерти.

Зажмурившись и обхватив друг друга, слившись практически в единое целое, мы стояли в бешено мчавшимся в неизвестность лифте — потустороннем агрегате, который простоял в бездействии не одно столетие, а теперь, вероятно, не выдерживал перегрузки. Сколько раз в фильмах я видела, как целуются люди на прощание, как говорят слова любви. Я не могла ничего делать, кроме того, как утыкаться Данко в грудь, вжиматься лицом в него, не поднимая головы. Какие там торжественные слова любви на прощание! Вместо этого я, кажется, принялась шептать молитву — единственную, которую знала.

Мы летели и летели, дышать было уже нечем, от страшной жары мутилось в голове, подкашивались ноги, но сильные руки пока удерживали меня. Нам ни за что нельзя было отключаться: ведь мы бы уже не проснулись.

И вдруг раздался короткий грохот, сильный толчок, и мы ощутили, что лифт замер. Остановился. Неужели «доехали»?! Двери распахнулись с омерзительным скрипом, впуская сырой, холодный воздух, пахнувший затхлостью, и выпуская нас на свободу. Мы кубарем выкатились из железного гроба, и я, ошеломленная, не поверила глазам: перед нами предстал коридорчик моего убогого домика снаружи. И я по-прежнему обнимала живого, настоящего Данко во плоти!

— Ну здравствуй, прекрасное далёко… — растерянно произнес Данко.

— Что? — удивленно переспросила я, но он покачал головой.

— А ведь я уже вообразил, что теперь вторично стану призраком этого железного раскаленного ящика, — пробормотал Данко, и я вдруг засмеялась.

Он еще был способен шутить! Но дело было даже не в том, насколько смешной оказалась его фраза. Я уже просто не могла остановиться. Я смеялась и плакала одновременно, а Данко, опустив на пол обугленную по краям деки гитару, снова обхватил меня. Но уже не из последних сил, не от отчаяния, а нежно. И все целовал, целовал меня в волосы, лоб, глаза, из которых не прекращая текли слезы радости и облегчения. Ну и истерики, конечно, как же без этого. Мы даже не удосужились отойти от жуткого лифта, который быстро остывал. Свет внутри погас.

И вдруг опять затрясся пол, теперь уже в обычном мире, и я подумала, что эта избушка такого натиска не выдержит. На месте разрушенной каморки, где теперь воцарился железный лифт, вдруг произошло движение. Механизм вибрировал и дрожал, все его сочленения будто терлись друг о друга с неприятным шумом, его мотало все сильнее и сильнее, и полусгнившая, деревянная стена коридора вдруг начала прогибаться и разваливаться.

— Бежим! — крикнул Данко, хватая меня за руку, и мы помчались на выход из домика. Едва мы успели спуститься с крыльца, как внутри моей несчастной дачи раздался страшный грохот, похожий на взрыв, и сноп искр взметнулся в небо, а затем все резко стихло, лишь отдаленный рев быстро уходил куда-то вглубь земли, но постепенно смолк и он.

Мы с бешено бьющимися сердцами какое-то время еще стояли на улице, прислушиваясь, затем робкими шагами поднялись на крыльцо и зашли внутрь, чтобы посмотреть, что же там произошло. На месте, где еще недавно находилась каморка с механизмом, обвалились стены, крыша тоже запрокинулась, и сейчас серый день освещал раскуроченную, вывернутую глыбу металла, оставшуюся от потустороннего устройства перемещения. Железная панель со смятыми рычагами и кнопками корявой спиралью, словно ее скрутили, выжимая последние соки, уходила куда-то под землю, окруженная небольшой воронкой с обугленными краями. Даже песок здесь оплавился и поблескивал волшебными стеклышками. На самом краю воронки лежала почти неповрежденная гитара Данко, как некий символ выживания. Только лак в некоторых местах потрескался, да наклейка почти совсем отошла и скрутилась.

— Вот и все, — пробормотала я, разглядывая, во что превратилась моя дачка.

— Прости, — прошептал Данко, неуверенно прижимая меня к себе.

— За что?!

— За то, что ты больше не сможешь попасть во Внутрь…

В его голосе было столько трагизма и вины, что мое сердце защемило от жалости и любви.

— Зачем мне Внутрь, если все, что мне нужно, находится здесь, рядом со мной?

Данко страдальчески вздохнул и обнял меня крепче.

— А твой дом я восстановлю, — вдруг, слегка отстранившись, с уверенностью произнес он. — Я ведь не только на гитаре бренчу и в машинах разбираюсь, у меня вообще руки откуда надо растут…

— Наш дом, — поправила я и подумала, что любимый человек и уютная маленькая дача — это именно та моя самая огромная розовая мечта, и она начала сбываться. Остальное мне и даром не нужно.

А то, что сказал в своем полубезумном трансе колдун Иосиф… Кажется, он пробормотал, мол, это не судьба? Что ж, я больше верила в стечение обстоятельств. Ведь вряд ли судьба готовила для Данко именно ту цепочку событий, что свела нас вместе. Так что… «Да пошел он!» — с удовлетворением подумала я и решила, что на этот раз не стану верить бредням Иоськи. Даже если что-то когда-то нас разлучит, я настолько сильно любила Данко, что самым большим моим желанием было сделать счастливым его, а потом уже себя. И я уверена, что он чувствовал то же самое, поэтому никаким гиблым пророчествам нас было не разъединить.

Правда, что-то в мире изменилось. Сдвинулось с мертвой точки. Я пока не знала, что, но я это почувствовала.