Глава 24

Крышка второго сундука была тяжёлой. Я поднимала её обеими руками. И вот там уже не было платьев. Бумаги, пакеты, тетради… Свёртки, перевязанные бечёвкой. Некоторые – с сургучными остатками. На двух пакетах сургуч был срезан ножом. На третьем – печать размазана, будто его пытались раскрыть и снова запечатать. Несколько листов находились отдельно, словно их торопливо сунули сверху перед самым закрытием.

– Матерь Божья… – Феня очень медленно перекрестилась.

Я осторожно взяла верхнюю тетрадь. Обложка мягкая, тёмно-синяя, углы истёрты. Внутри – строки убористым мужским почерком. Не дневник, скорее записи.

«Белград. 14/26 сентября. Получено через В. устное подтверждение…»

Дальше часть строки была зачёркнута. На другой странице – таблица имён и цифр. Не имён даже, а условных обозначений: Сокол, Монах, Мельник, D., K., Порта, Вена, Англ.

Рядом числа, даты, короткие пометки: «верить осторожно», «двойная передача», «копию не отправлять».

В груди стало тесно.

– Это не семейные бумаги, – произнесла я тихо.

– А какие?

– Служебные или даже секретные. Очень нехорошие.

– Нехорошие – это как? – сглотнула Феня.

– Такие, из-за которых люди иногда умирают.

Кухарка больше не шутила.

Мы работали молча. Я не читала всё подряд – нельзя было. Во-первых, света мало. Во-вторых, бумага старая, хрупкая, некоторые листы рассыпались по сгибам. В-третьих, если там действительно шифры, депеши и копии, то половину я всё равно не пойму без подготовки. Но глаза выхватывали обрывки сами.

… депеша… консульская копия… шифр переменить немедля… английский агент при…

Обрыв.

… если со мной случится…

Обрыв.

На одном листе край был обгоревшим. Чёрная кромка мазнула мне пальцы сажей. Строчки на французском перемежались русскими пометками. На другом – чистая таблица: буквы, числа, пары знаков. Рядом – странные условные обозначения: треугольник с точкой, крест под дугой, двойная черта, маленький кружок. Всё это выглядело не как забава дипломата, а как рабочий инструмент человека, привыкшего прятать информацию от чужих глаз.

Я вдруг вспомнила голос неизвестного в переулке:

The consular archive, the cipher copies, the notebooks – all of it.

Консульский архив, шифровальные копии, тетради... всё…

Вот оно… Не всё, может быть, но достаточно.

Руки у меня стали холодными, хотя под крышей было жарко, как в бане.

– Нужно всё собрать, – решила я. – И убрать вниз.

– Вниз? – Феня вскинула голову. – Этот сундук? Да он же тяжёлый как покойник.

– Не сундук – пакеты. Самые важные.

– А как мы узнаем, какие важные?

Я посмотрела на раскрытый сундук. Вот это был хороший вопрос. В прежней жизни я бы достала перчатки, пакетики, маркировочные листы, сфотографировала каждый слой, поставила время, номер, место обнаружения. Здесь у меня была Феня, лампа, кочерга, пыльный чердак и юбка, в которой неудобно даже приседать. Прогресс иногда не замечаешь, пока не окажешься без него наедине с уликами.

– Будем брать всё, где есть таблицы, цифры, печати и… Белград, – пробормотала я. – И тетради. Все тетради.

– А письма?

Я посмотрела на первый сундук.

Письма Евгении... Частные... Может, ничего. А может, в них – точка, с которой всё началось.

– Письма тоже, но отдельно.

Феня ушла вниз за чистыми наволочками и ещё одной лампой. Я осталась на чердаке одна.

И вот тогда стало по-настоящему неприятно. Пока рядом была кухарка, шумная, живая, пахнущая луком и керосином, чердак казался просто грязным местом под крышей. Стоило Фене исчезнуть, как все тени сразу зашевелились. Старый манекен у стены снова стал похож на женщину без головы. Мышь за коробками зашуршала так, будто кто-то тихо перебирает бумаги. Снаружи внизу кашлянул городовой, потом по улице проехала поздняя телега. Колёса стукнули по камню и затихли.

Я стояла над открытым сундуком Капитолины Петровны и думала о ней. О старой женщине, которая при смерти заявила: «Не нужно торопиться».

Теперь эти слова звучали иначе... Явно она говорила не о наследстве... Может, речь шла о бумагах? Но если она подозревала, что их ищут, почему не предупредила?

Или, может быть, Капитолина Петровна знала куда больше, чем показывала.

Но у меня было такое чувство, что старая барыня держала архив в доме золовки и показательно с ней почти не общалась, потому что понимала: выбросить такие вещи нельзя, отдать кому-то – тем более, сжечь страшно, а довериться некому.

Может, поэтому и пролился в конце на нас «золотой дождь», чтобы не продавали от нужды дом? Уж она-то должна была осознавать, что Ираида Степановна, должно быть, давно про те сундуки забыла, даже не подозревая, какую «бомбу» хранит у себя на чердаке. А если бы дом продали, то новые владельцы обязательно бы всё сначала осмотрели и проверили…

Может, это «не торопиться» – о переезде? Мы с тётушкой до этого обсуждали возможность поехать к отцу Ольги, Алексею Степановичу, в Тобольск, если я не смогу больше найти никакой возможности зарабатывать. Потому как на одну пенсию Ираиды Степановны по мужу четверым женщинам выживать было очень сложно… Наверняка тётушка делилась подобными планами с Капитолиной Петровной, ведь последние дни она там чуть ли не ночевала.

Скрипнула лестница, и я резко обернулась.

– Это я, – прошипела Феня снизу. – Не хватайтесь так за сердце, не к лицу барышне.

– Поднимайтесь осторожно.

– Ага. Легко сказать. Тут ступеньки такие, будто их враг народа в лице плотника делал.

Феня появилась с наволочками, второй лампой и таким лицом, будто уже решила: если бумаги убьют нас всех, то кухарка хотя бы умрёт при деле.

Мы начали складывать: тетради – в одну сторону, листы с таблицами – в другую. Письма из Белграда – отдельно, обгоревшие бумаги – между двумя чистыми листами, чтобы не рассыпались. Это я велела так строго, что Феня даже не спорила. Кухарка только сопела, осторожно подсовывая бумагу под ломкий край.

Хотя сопела скорее от того, что чистую бумагу-то покупать надо, а Феня у нас женщина бережливая. А тут такие расходы.

– Вы так с ними, будто это пирог из печи, – пробормотала Феня.

– Они более хрупкие, чем пироги...

– И опаснее?

– Гораздо…

В одном из пакетов обнаружилась маленькая записная книжка в кожаном переплёте. Резинка давно истлела, страницы распухли от времени. На первой странице – инициалы: И. М. К.

Иван Матвеевич Киснемский.

Я раскрыла на середине. Там не было длинных записей. Только короткие строки, даты, иногда одна фамилия, иногда цифры. И вдруг – фраза по-русски, написанная так быстро, что буквы почти падали друг на друга:

«Кап. не показывать. Е. не впутывать».

Я перечитала.

– Что там? – Феня заглянула через плечо.

– Ничего ясного.

– По лицу вашему не скажешь.

Но я молча закрыла книжку.

Ещё глубже в сундуке нашёлся пакет с письмами на французском. На одном конверте – рука мужская, уверенная. Адрес: Madame K. Kisnemsky, Belgrade. На обороте – красноватый след сорванной печати.

На самом дне лежали обгоревшие листы. Несколько страниц будто пытались уничтожить, но не успели или пожалели. На одном сохранились слова: «…копии шифров не должны попасть…» Дальше – чёрная пустота. На другом: «…английская сторона полагает…»

Обрыв. На третьем – только числа и рядом помета: «старый ключ».

Я поняла, что читаю уже слишком быстро, почти жадно, и заставила себя остановиться.

– Всё, – выдохнула я. – Хватит на сегодня.

– То есть? – Феня подняла на меня глаза. – Остальное бросим?

– Нет. Закроем. Сундуки запереть. Наволочки вниз, и ни слова никому.

– Даже Матрёнке?

Я посмотрела на кухарку. Феня сама поняла и кивнула.

– Матрёнке особенно ни слова.

– Тётушке скажем только, что нашли старые бумаги. Без подробностей. Ей хватит.

– А надворному советнику?

При упоминании Бретцеля я поморщилась.

– С утра пойду к нему.

– Опять? – Феня скривилась так, будто я предложила ей сварить суп из керосина. – Да он же вас и так скоро в участке поселит.

– Возможно, теперь хотя бы постель выделит.

– Не шутите?

– Не шучу…

Кухарка затянула каждую наволочку узлом, но не подняла их сразу. Провела пальцами по ткани, будто проверяла, не просачивается ли оттуда… беда.

– Ольга Алексеевна, – вдруг очень тихо выдохнула Феня. – А если те, кто это ищет… опять придут?

Я оглянулась. С чердака вниз вела узкая лестница. За крышей темнел июньский вечер. Внизу лежала тётушка. У дома стоял городовой. На соседней улице кто-то смеялся, не зная и даже не желая знать, что под нашей крышей сейчас нашли бумаги, за которые, возможно, уже убили женщину.

– Поэтому и пойдём к Бретцелю с утра, – произнесла я. – И поэтому эту ночь никто не спит крепко.

– Я и не собиралась.

– Знаю.

– Кочергу возьму к себе.

– Бери две.

Феня усмехнулась, но без веселья.

Мы закрыли сундуки. Замки щёлкнули один за другим – тихо, тяжело, будто старые рты снова сомкнулись на тайне. Наволочки с бумагами Феня взвалила на себя, но я тут же отняла.

– Осторожно.

– Да не развалюсь я от бумажек.

– Ты – может быть. Но если упадёшь на лестнице, развалятся они.

– И то правда…

Вниз мы спускались медленно. На середине лестницы я вдруг услышала, как внизу тётушка негромко зовёт меня. Голос Ираиды Степановны дрожал – тоненько, по-старчески.

– Ольга? Душа моя?

– Иду, тётушка.

Комната встретила нас теплом, свечой и лекарственным запахом. Ираида Степановна приподнялась на подушке. При виде наволочек взгляд тётушки сразу стал таким, будто она увидела не ткань, а призрак покойной золовки.

– Нашла? – прошептала Ираида Степановна.

Я поставила свёрток на стол.

– Да.

– Там… вещи?

– И вещи... и бумаги.

– Какие?

Я посмотрела на тётушку, на сухие руки, на впалые щёки, на испуганные глаза. Ещё одна правда могла сейчас причинить ей больше вреда, чем пользы.

– Старые бумаги Ивана Матвеевича. Похоже, служебные.

Ираида Степановна закрыла лицо ладонью.

– Господи… Николай ведь говорил. Говорил: «Не надо нам этого хлама, Ираида». А я… я махнула рукой. Думала: что за беда от старых бумаг?

– Вы ни в чём не виноваты.

– Все так говорят, когда виноват уже покойник или старая дура.

– Тётушка.

Я села рядом, взяла её за плечо. Ткань кофточки была тёплая, тонкая, под ней чувствовались хрупкие косточки.

– Послушайте меня. Если эти бумаги искали, значит, хорошо, что они всё это время лежали здесь, а не у Киснемских. Там бы давно нашли и использовали…

– Но они же пришли к нам, – едва слышно напомнила Ираида Степановна. – Дом перерыли. Значит, знали.

– Или подозревали.

– А теперь узнают точно?

Я не ответила, потому что это был единственный вопрос, на который у меня не было утешительной лжи.

Феня подошла к окну и задёрнула штору так резко, что кольца звякнули на всю комнату.

– Не узнают, коли языки держать за зубами, – мрачно бросила кухарка. – А кто не удержит – тому я сама язык прищемлю дверью.

В другой день я бы улыбнулась, теперь только кивнула.

Мы спрятали наволочки с бумагами в тётушкином сундуке у кровати – не потому, что это было надёжно, а потому, что на ночь другого решения не было. Ключ Ираида Степановна велела положить под её подушку. Феня устроилась в соседней комнате на стуле с кочергой и одеялом. Матрёнку, сонную и перепуганную, предупредили лишь, что наверху нашли старые вещи и никому болтать об этом нельзя. Девка закивала так быстро, что я почти сразу поняла: утром придётся повторить угрозу подробнее.

Дом затих, но теперь это была другая тишина. Как будто стены знали, что внутри лежит нечто, чему давно следовало быть похороненным, но оно почему-то дожило до этой душной июньской ночи.

Я ушла в свою комнату, зажгла свечу и села у стола. На пальцах всё ещё чернела сажа от обгоревших листов. Под ногтем саднила заноза. Рука пахла пылью, старой бумагой, керосином и лавандой из Капитолининого сундука.

Поднесла пальцы к свету и вдруг подумала, что иногда следы бывают совсем не такими, как в учебниках. Не кровь, не яд, не волокна ткани. Просто запах сухой лаванды на бумагах, из-за которых кто-то готов убивать.

Я попыталась восстановить всё по порядку…

Иван Матвеевич Киснемский служит дипломатом в Белграде. После его смерти Капитолина Петровна привозит сундуки (судя по всему, их набивали в спешке всем, что попадалось под руку, и выгребли даже камин). Часть оставляет у Ираиды и Николая.

Проходят годы. Все забывают или делают вид… о существовании этих сундуков.

Теперь кто-то ищет архив. Сначала – в доме Киснемских, потом – у нас.

Татьяна встречается с англоговорящим мужчиной и говорит, что архив не в доме… Не в доме Киснемских…

Значит, Татьяна знала о существовании архива, но не знала точного места его хранения, так как, скорее всего, самолично перерыла весь дом (ну, что вернее всего, заставила служанок «убирать» и контролировала происходящее).

Подозревала ли она, что сундуки могут быть у нас? Тогда почему обыск в нашем доме не дошёл до чердака? Торопились? Их спугнули? Искали ведь только в жилых комнатах. Или тот, кто приходил, сам не понимал, где именно искать?

Версия с шантажом по-прежнему была самой рабочей.

Татьяна, скорее всего, была втянута ещё за границей… Наверняка боялась своих кураторов... Как бы она ни ненавидела свою мать, я не верю, что желала ей смерти. Мать всегда мать…

Хотя… могла играть сразу на обе стороны… Это да. У многих чувство самосохранения поставлено превыше всего.

Но теперь появился ещё один вопрос…

Что знала Капитолина Петровна?

И мне всё больше начинало казаться, что это неожиданное наследство – попытка защитить тайну. Словно плата за то, что в нашем доме столько лет хранилась смертельная опасность.

Я провела ладонью по лицу. Кожа была горячая, веки сухие.

С утра придётся снова идти к Александру Карловичу.

От этой мысли я почти рассмеялась. Бедный Бретцель. Сегодня я принесла ему весть о слежке, английском шпионе… и разбитый графин. Завтра принесу консульский архив, шифровальные таблицы и сундук покойного дипломата, который пять лет пролежал у нас под крышей.

Надворный советник, пожалуй, всё-таки пожалеет, что не запер меня профилактически ещё в первый раз…

Я задула свечу. В темноте дом дышал тихо и напряжённо. Где-то за стеной Феня скрипнула стулом. Внизу, у ворот, кашлянул городовой. По крыше прошуршала птица или мышь.

А под тётушкиной подушкой лежал ключ. Маленький, старый, холодный. Ключ не только от сундука. От дела, которое только теперь начинало раскрываться по-настоящему.