Глава 23

Возвращалась я долго. Часто останавливалась и присаживалась на свободных лавочках. Незапланированная пробежка по городу плохо сказалась на способности нормально дышать.

Дом встретил меня насторожённо. Сначала заскрипела калитка, потом я натолкнулась на тяжёлый взгляд городового в будке. Тот самый новый страж нашей безопасности стоял, облокотившись плечом о стенку, но при моём появлении сразу выпрямился. В постепенно приближающихся сумерках он показался мне частью этой сторожки, только живой.

– Домой, барышня? – хрипловато осведомился городовой.

– А куда же ещё? – отозвалась я.

Нижний чин хмыкнул, но без злобы. Скорее с усталым сочувствием, какое бывает у людей, приставленных сторожить ненужные места.

– Спокойно покудава, – видимо, решил отчитаться он.

– Вот и хорошо, – выдохнула, прикрыв глаза.

Только уже во дворе я поняла, как сильно устала. Ноги гудели, несмотря на частые остановки. Под ногтем саднила заноза от забора в том чёртовом переулке. На рукаве ещё темнели следы воды из разбитого графина в кабинете Бретцеля. Под шляпкой волосы были все мокрые, и мне страшно было её снимать.

Феня открыла прежде, чем я успела постучать. Кухарка стояла на пороге с кочергой в руке. Вид у неё был такой, будто женщина была готова принять на кочергу хоть убийцу, хоть надворного советника, хоть самого нечистого, если тот неожиданно явится.

– Наконец-то, – выдохнула Феня и тут же сузила глаза. – А это что у вас с рукавом?

– Вода.

– Вода сама на рукав не бросается, – ещё более недоверчиво возразила кухарка.

– В этот раз почти сама, – улыбнулась я в ответ.

Феня покачала головой, пропуская меня внутрь. В передней пахло воском, сушёной мятой, укропом и лекарственными каплями Бырдина. Как всегда… но дом после обыска всё ещё казался «больным»: хотя ящики были уже задвинуты, бумаги – сложены на столе, но в комнатах осталось это странное чувство «вывернутости» и… беспомощности.

– Ираида Степановна не спит? – негромко уточнила я, снимая перчатки и шляпку.

– Да какое там спит. Лежит с открытыми глазами, вся извелась. Доктор велел соблюдать покой, а где его взять? Вас же нет. Да ещё Матренка у печки клюёт носом, который день почти не спит по ночам. Я ей говорю: ложись, дура, – а она всё боится, что, если уснёт, так нас опять обокрадут.

– Нас не обокрали, – нравоучительно возразила я, распутывая волосы.

– Ну, обыскали. Много легче? – набычилась кухарка, аккуратно обсушивая мои волосы полотенцем.

– Нет… Не легче…

– Ольга? Это ты? – донёсся слабый голос из тётушкиной комнаты.

Я поспешила туда. Ираида Степановна лежала на высокой подушке, одетая и с платком на плечах, хотя в доме было тепло. Лицо её за эти дни стало тонким, кожа – почти прозрачной. Веки покраснели, на висках прилипли седые волоски. На столике рядом стояла рюмка с каплями, свеча, молитвенник и стакан воды, к которому Ираида Степановна, кажется, даже не притронулась.

– Душа моя. – Тётушка протянула руку, и пальцы её, сухие, горячие сразу вцепились в мои. – Где ты была так долго? Феня сказала, в участке тебя видели. Опять к нему ходила?

– Да, к Александру Карловичу, но по делу.

Тётушка поморщилась, будто имя надворного советника отозвалось болью в груди.

Я села рядом на край стула. Доска под ногой скрипнула, за окном глухо кашлянул городовой, где-то в кухне Феня задвинула заслонку с таким стуком, будто ставила точку в споре.

– Тётушка, – начала я осторожно. – Мне нужно спросить вас о Капитолине Петровне.

– Опять? – Ираида Степановна закрыла глаза. – У меня от этих расспросов, душа моя, уже сердце болит. То полиция, то завещание, то дом перерыли… Теперь ты.

– Знаю. Но это важно.

Тётушка долго молчала, только дыхание стало прерывистее, и в свече дрогнул огонёк.

– Спрашивай, – наконец вымолвила Ираида Степановна. – Только… если можно, недолго.

– Постараюсь... – улыбнулась я и осторожно сжала её пальцы. – Расскажите мне о возвращении Капитолины Петровны. О вещах, которые она привезла после смерти Ивана Матвеевича.

– Зачем? – открыла глаза тётушка.

– Потому что, кажется, кто-то ищет не деньги и не драгоценности… а бумаги.

От этого слова Ираида Степановна напряглась. Пальцы её похолодели в моей ладони.

– Бумаги, – повторила она медленно.

– Возможно, архив Ивана Матвеевича. Его служебные записи, письма. Что-нибудь из прошлого.

– Господи… – Тётушка медленно перекрестилась. – Так вот оно что.

– Вы что-то вспомнили? – наклонилась я ближе.

Ираида Степановна ответила не сразу. В комнате какое-то время стояла тишина. Даже Феня за дверью, кажется, перестала звенеть посудой.

– Когда Иван Матвеевич умер, – начала тётушка, – Капитолина Петровна приехала в Рязань из Белграда не сразу. Сначала какое-то время провела в столице и писала оттуда, что дела и слабость здоровья не позволяют отправляться в путь. Но Николай Петрович… – на имени покойного мужа голос Ираиды Степановны потеплел и стал ниже, – Николай Петрович получил от её имени на станции большой груз ящиков, привезённых из Белграда.

– Что с ними стало? – Я вся аж подобралась.

– Так как Капитолина Петровна приехала, так к ним и перевезли... а потом…

– Потом?..

– Потом у Киснемских в доме чинили крышу… или печи. Нет… нет, кажется, сырость пошла в нижних комнатах. Капитолина Петровна боялась, что вещи испортятся. Попросила Николая Петровича принять на время пару сундуков к нам. У нас как раз чердак сухой.

– К нам? – У меня похолодело под рёбрами.

– Да. На время.

– И их… потом… забрали?..

Ираида Степановна посмотрела на меня растерянно.

– Вот… вот я и думаю. Один большой сундук она, кажется, забрала. А два малых… – Тётушка медленно подняла ладонь к виску, потёрла кожу так, будто память можно было разбудить трением. – Два малых остались, кажись. Николай Петрович потом спрашивал: «Что делать с белградским хламом?» А Капитолина Петровна махнула рукой. Сказала: «Пусть лежит. Там старые платья да книги. До них никому дела нет». Потом умер Николай. Потом у меня уже сил не было разбирать чердак. Я и забыла.

Кухарка за дверью тихо ойкнула.

– Феня, входи уже. – Я повернула голову. – Всё равно слушаешь.

Женщина вошла с таким видом, будто это не её поймали за подслушиванием, а она сама великодушно решила перестать прятаться. Лампа в руке Фени пахла керосином, жёлтый свет дрожал у кухарки на скулах.

– Так ведь дом старый, – буркнула Феня, – стены тонкие, всё слышно…

– Ты ведь понимаешь, что если не будешь молчать, то нам несдобровать, – нахмурилась я.

– Ради вас-то – конечно, буду, – набычилась женщина.

– Где они? – Я снова повернулась к тётушке.

– Кто? – Капитолина Петровна удивлённо раскрыла глаза.

– Сундуки.

– На чердаке… – побледнела Ираида Степановна. – Если их мыши не съели. За старой колыбелью, кажется. Или за шкапом без дверцы. Господи, Ольга, ты ведь не думаешь…

– Думаю, – тяжело выдохнула я и поднялась.

– Сейчас? – Тётушка тоже попыталась встать, но сразу охнула и схватилась за край моей юбки. – Ночью?

– Ещё не ночь.

– Темно почти!

– На чердаке и днём не солнечный курорт.

– Что?

– Ничего. Я быстро посмотрю.

– Нет, – резко выдохнула Ираида Степановна и вцепилась в мою руку. – Одна не пойдёшь.

– Да господи, барыня, куда одна? – Феня уже поставила лампу на комод и подобрала юбки, будто собиралась штурмовать крепость. – Я с ней. И кочергу возьму.

– На чердак? – уточнила я.

– А мало ли кто там. После таких дел и домовой покажется подозрительным.

– Домового не трогать, – всполошилась я. – Нам нужны сундуки.

– Сундуки так сундуки, – пожала плечами кухарка.

Ираида Степановна дрожащей рукой указала на маленькое бюро у стены.

– Ключи… у Николая Петровича в ящике были старые ключи. Связка. Может, подойдут. Только осторожно, душа моя. Прошу тебя. Осторожно.

Я подошла к бюро. Верхний ящик заедал. Дёрнула раз, другой – дерево скрипнуло так горестно, будто жаловалось на старость и обиду. Внутри лежали давно забытые мелочи: сургучная печать Николая Петровича, сломанный перочинный нож, пуговица от мундира, две визитные карточки с пожелтевшими краями, сломанный карандаш. И под всем этим – связка ключей.

– Нашла? – шепнула тётушка.

– Да, – выдохнула в ответ.

Чердак встретил жаром, пылью и мышиным шорохом. Июньское солнце весь день грело крышу, и теперь под ней стояло душное, застоявшееся тепло, как в печи. Пахло старыми досками, пылью, птичьим помётом, сеном из давно убранных тюфяков и какой-то терпкой, почти сладкой плесенью старых бумаг.

Феня поднялась первой, держа лампу высоко. Тень кухарки прыгала по скатам крыши: огромная, кривая… вооружённая кочергой. Я шла следом, одной рукой придерживая юбку, другой – держась за перила узкой лестницы. Дерево под пальцами было шершавым, липким от старой смолы и летнего жара. Где-то над головой пискнула мышь.

– Только попробуй, гадина, – вскинула кочергу Феня.

– Это мышь, – хмыкнула я.

– Мышь тоже должна понимать, в чьём доме живёт.

– Уверена, ты ей внушаешь уважение, – произнесла, серьёзно качая головой.

Феня покосилась на меня, и в жёлтом свете лампы уголок её рта дёрнулся.

– Ох, барышня. Вот вроде бледная, а язык у вас всё равно живее всех нас.

– Это нервное, – улыбнулась я в ответ.

– Заметно, – покачала головой кухарка.

Чердак был завален вещами из прошлого. Старые стулья без сидений. Рама от зеркала, где вместо стекла зияла чёрная пустота. Коробки с тётушкиными зимними вещами. Детская колыбель с выцветшей голубой лентой. Деревянный манекен для платьев в рваном чехле, отчего на секунду показалось, будто в темноте стоит безголовая женщина. Мешки с ненужными тряпками, связки старых газет, сломанная прялка, подсвечник без чашечки.

– За колыбелью, говорили? – Феня подняла лампу.

– Или за шкафом без дверцы.

– Ага… То есть везде.

Мы двинулись дальше, пригибаясь под низкой балкой. Пыль липла к лицу и забивалась в горло. Я пыталась сдерживать дыхание – и всё равно сухо закашлялась, так, что глаза заслезились.

– Вот. – Феня остановилась. – Шкап без дверцы...и колыбель рядом. Барыня-то помнят.

За старой колыбелью действительно стояли два сундука. Один – плоский, дорожный, с потрескавшейся кожей по углам и ржавыми металлическими накладками. На крышке ещё сохранились обрывки бумажных ярлыков: грязно-белые, с латинскими буквами, размазанной печатью и словом, которое я не сразу разобрала. Потом лампа качнулась, и буквы сложились в Belgrad. Второй сундук был меньше, но крепче. Тёмное дерево, железные полосы, тяжёлый замок. На боку выцветшая наклейка: то ли название гостиницы, то ли станция.

– Ишь ты… – присвистнула Феня. – Прям заграница под крышей валялась.

Я опустилась на корточки и провела пальцем по крышке. Пыль легла серой полосой на кожу.

Замок первого сундука был простым. Ключ подошёл с третьей попытки. Железо хрипло провернулось, крышка открылась с таким стоном, будто сундук возмущался, что его разбудили через столько лет.

Внутри были вещи. Самые обычные, почти смешные после всего нашего напряжения. Шаль с потускневшей вышивкой. Чёрное платье старого фасона, пересыпанное лавандой. Две коробки с перчатками. Веер со сломанной костяной пластинкой. Пучок лент. Небольшой мешочек с пуговицами. Всё пахло сухой лавандой и пылью.

– Платья… – разочарованно фыркнула Феня.

– Рано радуешься...

Я осторожно подняла платье. Под ним лежали книги – французские, немецкие, несколько русских. На внутренней стороне одной обложки красивым почерком было написано: К. Киснемская. Белград. 1869.

Ниже – пакет писем, перевязанный голубой лентой. Я не стала развязывать. Письма были личные, и даже в таком деле чужая интимность всё ещё требовала хоть крошки уважения. Но на одном конверте увидела имя: Евгения. Детская рука, неровная, старательная.

Феня, поняв, что это не просто хлам, притихла.

– Это что же, от дочери?

– Похоже.

– Бедная старая барыня, – неожиданно мягко пробормотала кухарка. – Уж какая строгая ни была, а письма, видно, берегла.

Я не ответила, потому что под письмами нашла несколько сложенных листов, обгоревших по краям. Бумага была плотнее обычной, с водяным знаком. На одном листе сохранились строчки на французском. На другом – какие-то числа в два столбца. На третьем – бессмысленный, на первый взгляд, набор букв, разбитых группами.

Я почувствовала, как весь жар чердака будто разом испарился, а по коже прошёлся холод.

– Феня, лампу ближе.

Кухарка послушно наклонилась.

Свет лёг на листы. На бумаге стояли числа: 17 – 4 – 29 – 11, потом какие-то условные значки, похожие на крестики, дуги, точки. Рядом короткая помета на русском: «по прежнему ключу не читать».

– Это что за тарабарщина? – шёпотом выдохнула Феня.

Даже кухарка поняла, что обычным письмом тут и не пахнет.

– Таблица.

– Какая ещё таблица?

– Шифровальная, возможно.

Феня резко отодвинулась, и лампа качнулась так опасно, что я едва успела придержать её за основание.

– Ты что делаешь?

– А вдруг оно… ну… опасное?

– Бумага не кусается.

– Это обычная не кусается. А эта, гляньте, вся чёрт знает в каких крючках.

Я подняла лист, держа за самый край. Сердце уже билось чаще.

В первом сундуке были не только женские вещи. Это уже само по себе значило многое. Но второй сундук ещё не был открыт.

Замок на втором оказался хуже. Ключи не подходили. Один вошёл до половины и застрял. Феня заворчала, потянулась к кочерге.

– Дайте-ка я его…

– Ты сломаешь...

– Да я аккуратно…

– Твоё «аккуратно» вчера чуть не стоило нам дверного косяка.

– А нечего было косяку таким хилым уродиться.

Я перебрала связку ещё раз. Пыль щекотала нос, под крышей было душно, а замок упорно не желал открываться.

Наконец нашёлся маленький ключ с почти стёртой бородкой. Он вошёл туго. Я повернула. Ничего. Ещё раз. Железо внутри скрежетнуло. Феня подалась ближе, от кухарки пахнуло керосином и луком.

Замок щёлкнул глухо и коротко, как выстрел в подушку.