Глава 22

До участка я добралась почти бегом. Тот в послеполуденном свете выглядел особенно уныло. Жёлтая стена потемнела, что было теперь особенно заметно, открытые окна ярко отражали солнце… и слой грязи на них прямо подсвечивался, а внутри пахло всё тем же: чернилами, пылью, старой кожей, кислым потом, мокрой тряпкой и казённой тоской.

На крыльце дремал городовой, но, увидев меня, сразу выпрямился и сделал такое лицо, будто лично охраняет не уездную канцелярию, а тайны империи.

– Мне нужен надворный советник Бретцель, – выдохнула я, держась за печень и чувствуя, как в горле бьётся сердце, а под шляпкой намокли волосы.

– По какому делу? – моргнул городовой.

– По такому, что ему не понравится, если я расскажу сначала вам.

Нижний чин поджал губы, но спорить не стал. То ли уже успел запомнить меня как стихийное бедствие без хороших манер, то ли просто не хотел брать на себя ответственность за женщину, врывающуюся в участок в таком виде.

Через минуту я уже стояла у знакомой двери. Из кабинета доносился голос Бретцеля – сухой, ровный, режущий воздух, как нож тонкую бумагу. Надворный советник, судя по тону, кого-то допрашивал… или отчитывал. Разницы, впрочем, было немного. Несчастный собеседник бормотал в ответ что-то невнятное и обречённое.

Я постучала.

– Позже, – отрезал изнутри Александр Карлович.

Я дёрнула ручку и вошла. Бретцель стоял у стола, одной рукой опираясь на бумаги, другой сжимая карандаш так, словно тот был виновен в общем падении нравов. Напротив него сидел какой-то бедный писарь, уже собравшийся превратиться в лужу. Канцелярист так обрадовался появлению посетителя, что даже выпрямился.

– Сударыня Васильчикова, – произнёс Бретцель с той ледяной вежливостью, от которой у большинства людей немеют колени. – Я не вызывал вас.

– Зато я застала вас на месте, – постаралась улыбнуться в ответ.

– Это, увы, не одно и то же.

Александр Карлович махнул писарю. Тот, с шумом отодвинув стул и едва не уронив папку, вылетел из кабинета, как мышь из-под веника. Дверь закрылась. Надворный советник остался со мной наедине и сразу, без малейшей попытки притвориться радушным, процедил:

– Ну?

– Мне нужно…

– Нет, это мне нужно, – оборвал Бретцель и выпрямился. – Мне нужно понять, почему вы, сударыня, вообразили возможным являться сюда в таком виде, как будто полиция существует исключительно для удобства ваших внезапных порывов.

– Александр Карлович…

– Нет, извольте сперва выслушать. – Надворный советник бросил карандаш, и тот со стуком прокатился по столу. – С некоторых пор вы, кажется, окончательно забыли, что вы не следователь, не полицейский агент и не авантюристка из французских книжонок. Вы – молодая барышня из порядочного дома. Учительница. И если вам взбредает в голову взламывать комнаты, а теперь ещё и шляться по городу в непотребном виде, смею думать…

Не выдержав, я шагнула к столу:

– Я следила за Татьяной…

Бретцель осёкся.

В кабинете на секунду стало тихо... даже слишком.

– Вы что сделали? – Александр Карлович медленно втянул воздух сквозь зубы.

– Следила за Татьяной Анатольевной.

– Господи, – выдохнул надворный советник и провёл ладонью по лицу так резко, что воротник чуть съехал в сторону. – Да вы… да вы понимаете вообще, что говорите?

– Прекрасно понимаю. Я её подозреваю…

– Нет, не понимаете. – Бретцель обошёл стол и встал так близко, что я почувствовала запах его табака и одеколона, въевшихся в сукно. – Вы не на прогулке, не в романе и не в театре. За такими вещами, сударыня, может последовать что угодно: скандал, нападение, шантаж, наконец, прямая опасность. Вы следовали за женщиной, которую считаете способной к преступлению? Отлично! И пошли одна? Без сопровождения? Без мысли, что вас могут увидеть?

– Увидели бы – не добралась бы уже сюда.

– Это не довод! – взъелся он.

– Это результат! – возразила я.

– Вы невыносимы… – закатил глаза Бретцель.

– А вы всё ещё не даёте мне сказать, зачем я пришла!

– Потому что я занят тем, что пытаюсь вдолбить в вашу упрямую голову хоть крошку благоразумия!

– А я пытаюсь вдолбить в вашу столичную голову, что у меня действительно есть…

– Довольно!

– …важное!

– Сударыня!

– Да вы хоть на секунду замолчите! – заорала я и… Не понимаю, как это вышло. Видимо, рука действовала отдельно от головы.

Рядом стоял графин – тяжёлый, стеклянный, с тёплой водой. Я стукнула им с такой злой, бессмысленной силой, будто он и был источником всех моих бед, – графин ударился о край стола, лопнул с сухим, почти музыкальным хрустом, и вода вместе с осколками хлынула на бумаги, столешницу и пол.

Мы оба застыли. Капли брызнули мне на подол. Я разжала ладонь, и ручка с осколком, звякнув, завертелась на полу. За дверью тут же загрохотали сапоги. В кабинет влетел городовой, молодой, рыжеватый, с лицом честным и совершенно лишённым воображения.

Нижний чин увидел меня... Бретцеля... стол и пол, усыпанные стеклом и водой… У надворного советника при этом так покраснело лицо, будто ему только что дали пощёчину.

И – что удивительнее всего – уголок рта у городового дрогнул.

– Извиняюсь, – пробормотал нижний чин, кашлянул в кулак и очень быстро прикрыл за собой дверь.

Я стояла, дыша тяжело и зло. Под ладонью чувствовалась мокрая кромка стола. Вода стекала на пол и уже собиралась в лужицу.

Бретцель молчал. Оцепенение длилось одно мгновение, не больше. Потом Александр Карлович медленно снял с мокрой бумаги часы, отложил их на сухое место, поднял на меня глаза и выговорил очень тихо и сухо:

– Я вас слушаю.

Говорила быстро, глотая воздух и вытирая мокрые пальцы о юбку, потому что перед глазами всё ещё стоял тот переулок, серый платок Татьяны, английская речь, забор с занозами и слова, от которых дело вдруг приняло совершенно другой оборот.

– Я увидела её из окна лавки, – начала торопливо, – Татьяну. Она шла, одетая словно простолюдинка. Простое тёмное платье, серый платок, без перчаток. Повернула в переулок, куда ей ходить незачем. Я вышла за ней… Да, одна. – Я вытянула руку, видя, что меня вновь хотят прервать. – Да, вы можете ещё раз прочесть мне проповедь, но позже. Я проследила... За покосившимся забором она встретилась с мужчиной. Худой, среднего роста, в тёмном сюртуке, шляпа низко надвинута на глаза. Лица толком не видела. И они… говорили по-английски.

На слове «по-английски» Бретцель моргнул. Один раз. Но для Александра Карловича это уже почти равнялось восклицанию.

– Дословно, о чём был разговор, – бросил надворный советник.

– Так и пытаюсь... – Я провела ладонью по лбу: кожа была липкая от жары и злости. – Мужчина требовал бумаги. Именно бумаги. Потом Татьяна сказала: архив уже не в доме. Потом мужчина – что они слишком опоздали… Татьяна заявила, что после завещаний кто-то всё переместил. На его возражения Киснемская ответила: не кто-то, а она… Ольга… то есть я.

– Продолжайте, – тихо выдавил Бретцель.

– Татьяна сказала ещё: она была в комнате, получила деньги, потом пропажа бумаг, вам ещё что нужно? Но тот не согласился. Прямо так и бросил: нам нужен архив, а не подозрения. Потом Татьяна – что ей нужно время. Он – что времени уже было достаточно. И дальше… дальше самое важное: мужчина велел найти консульский архив, шифровальные копии, тетради. Всё. Сказал, что они и так уже опоздали.

Я замолчала на секунду, потому что во рту пересохло, а в кабинете пахло мокрой бумагой и ещё сильнее табаком – Бретцель, сам того не замечая, сжал мундштук лежавшей рядом трубки так крепко, что запах снова распространился по комнате.

– И? – бросил надворный советник.

– И я думаю… – ответила уже медленнее, заставляя себя успокоиться. – Вернее, мне видится тут шантаж… или даже угроза жизни.

Бретцель не шевелился, только пальцы надворного советника легли на край стола и слегка побелели в костяшках.

– Объяснитесь.

– Татьяна, пока жила с матерью за границей, могла попасть в нехорошую компанию. Не обязательно по своей воле. Не обязательно что-то крупное. Может, глупость, может, любимый мужчина, может, бумаги, переданные не тем людям. Скорее всего, именно поэтому её и отправили к бабушке – чтобы вырвать оттуда. Но те, кто держал Татьяну на крючке, нашли её и здесь. Начали требовать архив или бумаги Ивана Матвеевича. Тогда Татьяна написала матери, прося помощи.

– Почему вы так решили?

– Потому что Евгения приехала слишком неожиданно. Не просто навестить больную мать… ведь та болела не первый день. Она ехала разбираться. Я почти уверена. Вот для чего этот показной приём у постели больной. Приехала, встретилась с этим человеком – или с кем-то его круга – и решила, что может их напугать. Что у неё связи, покровители, имя, столичные знакомства... и послала шантажиста к чёрту. Легкомысленно, конечно. За что её и убили, я думаю.

Бретцель наконец двинулся. Медленно отошёл к окну, толкнул створку шире – в кабинет сразу ворвался жаркий, пыльный воздух и звон подвески извозчичьей упряжи.

– А Татьяна? – спросил надворный советник не поворачиваясь.

– А Татьяна, скорее всего, как раз и не хотела смерти матери. Но уже была втянута. Либо слишком запугана. Либо решила спасти себя. Либо надеялась, что всё лишь угрозы и не дойдёт до настоящего убийства.

– Слишком много «может быть».

– Разумеется. Потому что я не следователь. Я экс... – И чуть не поперхнулась воздухом на слове «эксперт». – Я… просто умею смотреть… и видеть связи, а не читать людские души на расстоянии. Но эта цепочка мне кажется правдоподобнее, чем семейная мелодрама с отравлением из-за наследства.

Александр Карлович стоял у окна ко мне спиной, и я видела только линию плеч. Сухих, напряжённых. Шея у надворного советника побледнела над воротником. Пальцы правой руки постукивали по подоконнику – коротко, отрывисто, без всякого ритма. Так человек думает, когда мысль ему не нравится, но выбросить её уже нельзя.

– Вы понимаете, – произнёс Бретцель после паузы, – что если всё это правда, то мы имеем дело не с банальной жадностью, а историей совсем иного рода?

– Потому я и пришла к вам...

Надворный советник чуть повернул голову. Не до конца. Только настолько, что я увидела тень профиля и резкую складку у губ.

– И вы дословно запомнили разговор?

– Почти. Не всё... но важное – да.

– Английский вы откуда знаете?

Вот оно! Я ждала этого вопроса с той самой секунды, как впервые упомянула об этом.

– Не настолько хорошо, как хотела бы, – отозвалась я, стараясь дышать ровнее. – Но различить смысл могла.

– Для учительницы словесности неожиданно. Вы же не изучали его в гимназии.

– Для барышни, у которой весь интерес в жизни был только в книгах и учёбе, – вполне предсказуемо.

Бретцель наконец обернулся. Глаза у надворного советника стали совсем иными – не злыми, не насмешливыми. Слишком внимательными... и это было хуже всего.

– Вы ведь понимаете, что чем больше говорите, тем менее похожи на нормальную барышню?

– Может, я с самого начала была не похожа на то, за что меня здесь принимают.

– Это я уже заметил.

Александр Карлович подошёл обратно к столу, снял мокрую бумагу, переложил на сухой край, потом вдруг вытащил из кармана платок и молча протянул его мне.

Я только теперь поняла, что рука у меня порезана и кровоточит.

– Благодарю, – пробормотала я.

– Не за что. – Бретцель опёрся бедром о край стола и посмотрел на меня сверху вниз. – Итак. В деле появился архив, шифровальные копии, тетради… и, получается, сюда можно отнести обыск у вас дома. Плюс завещание… Татьяна, встречающаяся с неизвестным мужчиной под видом мещанки, и покойная мать, которая, возможно, сочла себя неуязвимой. Складно. Слишком складно.

– Вы опять не верите?

– Я не сказал этого.

– Но думаете.

– Думаю, – медленно вымолвил надворный советник, – что всякая стройная версия особенно хороша для ловушки. И потому мне не нравится она почти так же, как и вам.

Я выдохнула с раздражённым уважением.

– Значит, мы, как ни прискорбно, иногда мыслим одинаково.

– Не льстите себе, – сухо огрызнулся Бретцель, но уже без прежней злости. – Однако… да. Эта линия стоит того, чтобы её проверить.

Снаружи что-то крикнули. По коридору простучал сапогами кто-то из писарей. За дверью мелькнула тень. Мир участка жил своей обычной бюрократической жизнью, а в кабинете между разбитым графином и мокрыми бумагами дело вдруг сдвинулось так резко, что я почти физически это почувствовала.

– Что вы будете делать? – спросила я.

– Во-первых… – Бретцель взял со стола карандаш и, уже глядя не на меня, а куда-то внутрь собственной мысли, добавил: – Выясню, кто из окружения Татьяны свободно говорит по-английски. Во-вторых, подниму всё, что осталось от бумаг Ивана Матвеевича Киснемского. В-третьих, разберусь, кто ещё из местных мог видеть Татьяну не там и не в том виде, в каком ей полагается быть.

– И?

– И, – надворный советник резко поднял глаза, – вы с этого момента перестанете следить за кем бы то ни было. Перестанете бегать одной по переулкам. Перестанете вскрывать замки, бить графины и изображать из себя весь уголовный розыск в одной юбке. И… если ещё хоть раз… решите сыграть в героиню без предупреждения – я действительно запру вас в камере. Не из злобы. Из чистого служебного инстинкта.

– Очень трогательно.

– Не паясничайте. Я серьёзно.

– И я.

Бретцель помолчал. Потом неожиданно мягче, почти на выдохе, добавил:

– Вас могли ударить ножом в том переулке... или просто перерезать горло. И тогда ваша ценная наблюдательность кончилась бы там же, у забора.

Я не сразу нашла что ответить. Не потому, что эта забота меня растрогала. Упаси бог. Просто в голосе Александра Карловича впервые не было ни столичного высокомерия, ни сухой службы, ни мужской привычки поучать женщину. Только голая, злая правда. И от неё в груди что-то неприятно дрогнуло.

– Я знаю, – ответила тише.

– Похвально. Тогда ведите себя соответственно.

На этот раз возражать я не стала. Потому что, во-первых, он был прав. А во-вторых, мне слишком нужно было, чтобы Бретцель воспринял услышанное не как мою очередную выходку, а как рабочую нить.

Надворный советник ещё несколько секунд смотрел на меня. Потом коротко кивнул, будто сам себе.

– Ступайте домой.

– Вот так просто?

– Нет, не просто. Я попрошу Руднева навести справки о человеке, которого вы описали. И сам съезжу к Киснемским. Но вы мне больше сегодня не нужны.

– Как грубо… – Я даже скривилась.

– Практично… – хмыкнул в ответ мужчина.

Я уже повернулась к двери, когда Александр Карлович окликнул меня:

– Сударыня Васильчикова.

Я обернулась. Бретцель стоял у окна, пальцами машинально крутя мокрый колпачок от разбитого графина. Свет лёг ему на скулу, на висок, на сухую складку у рта. Взгляд – всё тот же внимательный, режущий.

– В следующий раз, – негромко выговорил надворный советник, – начинайте с главного. Без слежки, без скандала и без стеклянных жертвоприношений.

Я почувствовала, как уголок рта всё-таки дрогнул.

– Боюсь, Александр Карлович, тогда вы бы меня просто недослушали.

Он хотел что-то высказать. Видно было: уже набрал в грудь тот самый сухой ледяной воздух, с которого начинаются его лучшие колкости. Но вместо этого вдруг усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Почти нехотя.

– Идите вон, – только и бросил Бретцель, отвернувшись.

И я, что уж там, ушла с ощущением, что впервые за всё это время действительно заставила его задуматься.