Глава 21

Я выскользнула за дверь, и горячий воздух тут же ударил в лицо, будто мокрой тряпкой. На улице пахло пылью, нагретым деревом, кислым квасом из соседней лавки и лошадиным потом. Татьяна успела пройти почти до конца квартала. Серый платок был надвинут низко, тёмное простое платье делало фигуру почти неузнаваемой, и всё-таки это была она.

Я не могла ошибиться.

– Чёрт, – выдохнула сквозь зубы и, подхватив юбку чуть выше щиколотки, пошла следом.

Не побежала, нет. Уж то, что барышне моего положения такого не положено, я запомнила. Да и… не пришло это тело в себя уже настолько, чтобы бегать.

Я держалась на расстоянии. То пряталась за медленно ползущей телегой, скрипящей так жалобно, будто её вели на казнь. То останавливалась у забора, делая вид, что поправляю перчатку. То замедляла шаг возле витрины магазина обуви, где в стекле дрожал мутный свет.

Татьяна шла уверенно… и ни разу не оглянулась. Вот это мне не понравилось больше всего. Человек, что действует так впервые, непременно озирается… а тут – нет. Ни одного лишнего движения. Будто внучка Киснемских точно знала: главное – не выдать себя суетой.

Улицы становились всё беднее. Заборы – ниже. Дома – темнее и теснее, будто ссутулившиеся от жизни. Из одного распахнутого окна тянуло щами, из другого – дешёвым табаком. Где-то ребёнок ревел так, что уши отваливались. На верёвках между дворами висело мокрое бельё, и вода капала прямо в пыль. Под ногами шуршал песок, прилипавший к тонкой подошве.

Татьяна свернула в переулок. Я – следом.

Потом внучка Киснемских нырнула за покосившийся забор, возле которого рос старый куст сирени. Тот уже почти отцвёл, но пах горько, а совсем не нежно, как в книжках. Я шмыгнула к штакетнику, что примыкал к соседнему домику, и присела в тень в углу, чувствуя, как шероховатая доска царапает плечо сквозь ткань платья.

Сердце колотилось в горле от охотничьего азарта. Я осторожно выглянула. Татьяна стояла у задней стены какого-то сарая… и не одна. Напротив неё находился мужчина. Худой, в потемневшем от времени сюртуке, шляпа надвинута низко. Лицо полностью в тени. Виден был только подбородок да рука длинная, сухая.

И говорил этот человек не по-французски, не по-немецки – по-английски.

Сперва даже не поверила собственным ушам. Но нет... английский. Быстрый, глотающий окончания. Я знала язык не так свободно, чтобы без усилий читать профильную литературу, но годы усилий и разговорные клубы заметно помогли, теперь живую речь я неплохо понимала.

– ...the papers, – донеслось до меня. – Not letters. Papers. (*Не письма. Документы.)

По спине пробежал холодок. Татьяна ответила так же – по-английски, легко, без запинки:

– I told you. The archive is not in the house. Not anymore. (*Я же говорила. Архива нет в доме. Больше нет.)

Архив? Слово зацепило так сильно, что я невольно впилась пальцами в забор. Под ноготь тут же впилась заноза, но боли я почти не почувствовала.

Мужчина резко вскинул голову. Ветер донёс обрывки фразы:

– ...too late… mistake… after the wills… someone moved it… (*...слишком поздно… ошибка… после составления завещаний… кто-то перенёс их…)

После завещаний... кто-то переместил…

Татьяна выдохнула сквозь зубы, и в этом выдохе не осталось ни траура, ни мягкости, ни образцовой скорби – один только холодный гнев.

– Not someone, – процедила она. – She did it. (*Не кто-то. Она сделала это.)

– Who? (*Кто?)

– Olga!

У меня в висках стукнуло так, будто кто-то со всего маху хлопнул по голове.

Я? Значит, речь обо мне?

Татьяна продолжала – быстро, зло, рубя слова почти без интонации:

– She was in the room... She’s got money… Then the break-in. Do you really need more? (*Она была в комнате... Она получила деньги... Потом эта пропажа. Вам действительно нужно больше?)

Мужчина промолчал секунду. Потом ответил тише, но жёстче:

– We need the archive, not suspicion. (*Нам нужен архив, а не подозрения.)

– And I need time. (*А мне нужно время.)

– You had enough. (*У тебя было его достаточно.)

– Then get it yourself. (*Тогда доберись до него сам.)

Последнюю фразу девушка почти выплюнула. Даже отсюда я видела, как у Татьяны дрогнула скула под серым платком.

Мужчина шагнул ближе. Сухая ладонь мелькнула в воздухе – не угрожающе, но резко, будто незнакомец отсекал лишние слова.

– Listen to me. No more mistakes. No more scenes. Find the papers. The consular archive, the cipher copies, the notebooks – all of it. We are already too late. (*Послушай меня. Больше никаких ошибок. Больше никаких сцен. Найди документы. Консульский архив, зашифрованные копии, записные книжки – всё это. Мы уже опаздываем.)

Консульский архив. Шифровальные копии. Тетради. У меня на секунду перехватило дыхание. Иван Матвеевич Киснемский… Белград… Консульство… Бумаги… Шифры…

Всё разом пронеслось в голове. Значит, не столько семейная вражда… и даже не деньги по завещанию. Тут что-то… очень грязное.

Я чуть сместилась, чтобы лучше разглядеть лицо мужчины, – и в эту самую минуту под подошвой сухо хрустнула ветка. Звук был тихий, но для меня он прозвучал как выстрел.

Татьяна резко обернулась. Я вжалась в забор так сильно, что почувствовала щекой тёплую занозистую доску и запах старой пыли. Рука сама собой рванулась к юбке, сминая ткань у колена.

И тут, как спасение, по переулку протащилась телега с бочкой. Колёса заскрипели, лошадь мотнула головой, железный обруч лязгнул о камень, и всё утонуло в этом грохоте.

Я снова постаралась разглядеть парочку. Татьяна, прищурившись, оглядывалась вокруг, но ничего не заметила. Мужчина пробормотал что-то сквозь зубы – уже не по-английски, а, кажется, по-русски. Потом развернулся и быстро пошёл прочь не прощаясь. Девушка осталась ещё на несколько секунд одна. Лицо Татьяны было белым, жёстким, злым – совсем не таким, что умилённо разглядывали кумушки на поминках.

Потом девушка дёрнула платок ниже на лоб и пошла обратно. Прямо мимо моего укрытия.

Шаги Татьяны были легки. Трава под башмаками шуршала, юбка едва касалась пыльной крапивы у забора. От неё потянуло дешёвым одеколоном, потом – едва заметно, знакомыми духами, едва-едва, почти исчезнувшими под ядрёным запахом. На мгновение мне даже показалось, что Татьяна остановится, повернёт голову и увидит меня. Но внучка Киснемских прошла мимо.

Только когда шаги стихли, я позволила себе разжать пальцы. Ладони были липкие, под ногтем саднило от занозы. Где-то под рёбрами всё ещё билось сердце – быстро и зло от ужаса.

Медленно выпрямилась. Переулок жил своей бедной жизнью. За забором ругались, из окна пахло жареным луком. Мальчишка гнал палкой тощую собаку... Мир не изменился, а у меня в голове был бардак от полученной информации.

Я опёрлась ладонью о штакетник и на секунду закрыла глаза. Всё. Теперь дело перестало быть семейной дрянью с наследством. Тут пахло государственными бумагами, а они, как я знала ещё по прошлой жизни, всегда приносят с собой не просто проблемы. Они приносят людей, что ради них готовы перевернуть чужой дом, отравить женщину и сдать любого за медяк.

Нужно было идти к Бретцелю, немедленно.

Мысль сама по себе оказалась неприятной. До ломоты в зубах неприятной. Но спорить с ней было поздно.

Я оттолкнулась от забора, стряхнула с юбки сухую пыль и пошла обратно – быстро, почти не замечая ни жары, ни вони, ни детского плача за стеной.

Теперь мне нужен был Александр Карлович. И вот это, пожалуй, было самым скверным ощущением за весь день.