Глава 20

– Послушайте меня… – Я пыталась внушить старушке спокойствие. – Деньги в банке. С ними ничего не случилось… Всё хорошо…

Хорошо? Хм-м. Это было не совсем правдой. Дом всё-таки обыскивали, а значит, всё совсем не хорошо, и если преступники не нашли желаемого, то могут вернуться. Вот только… когда? Но пугать тётушку ещё сильнее не стоило.

Я внимательно огляделась. Именно потому, что тётушка заговорила о деньгах, я подумала, что дело, скорее всего, не в них. Если бы искали деньги, взяли бы и серебряные ложки, и малахитовый образок в ящике, и старинные тётушкины серьги… Правда, они не ахти какой ценности, но золото есть золото. Но всё это осталось валяться, словно мусор. Зато все бумаги были перебраны.

Ящики моего стола тоже были выдвинуты, книги сброшены. В старой картонной коробке, где лежали Ольгины учебные тетради, кто-то рылся с явной тщательностью.

У меня внутри неприятно похолодело.

– Тётушка, – сказала я уже тише, – вы не помните, не было ли в доме чего-нибудь… важного… ну, кроме денег?

– Что ж тут могло быть важного-то? – простонала Ираида Степановна. – Наши старые письма с мужем, бумаги покойного Николая Петровича, твои тетради?.. Господи, что за люди… Зачем же так всё разбрасывать-то?..

Фени дома не было, Матрёнки тоже. На такой случай даже крикнуть было не на кого.

В пустом, перевёрнутом доме это ощущалось особенно гадко.

– Мы дождёмся Феню, – решила я. – И я пойду за приставом.

– Нет! – выдохнула тётушка и вцепилась в мой рукав. – Не ходи одна.

– Тётушка, выбора нет.

– Нет, душа моя, нет… Я не вынесу, если ещё и ты… по тёмной улице…

– Ещё не темно, да и давно уже на улицах фонари стоят.

– Будет! Скоро темно будет! Не пущу!

Я посмотрела в окно. Свет и правда быстро уходил.

Ждать пришлось недолго. Феня вернулась быстро, запыхавшаяся, с узлом в руках. И нужно было видеть её лицо, когда она вошла в комнату. На нём сначала читалось недовольство беспорядком на кухне, потом недоумение, когда она оглядела гостиную, а потом такая ярость, что я почти залюбовалась.

– Это кто ж тут, прости Господи, хозяйничал? – процедила кухарка, опуская узел прямо на пол. – Да я ему…

– Потом, – оборвала я её. – Побудь с тётушкой. Я иду за приставом.

– Я с вами! – взвилась Феня.

– Нет! – рыкнула я. – Ты останешься здесь. И никого не впускать.

Феня открыла рот, чтобы поспорить, но тётушка вдруг тихо застонала, и кухарка тотчас забыла о попытках меня остановить.

– Воды, – выдохнула Ираида Степановна. – И, Феня… мои капли… мне что-то… нехорошо…

– Господи Иисусе, – всплеснула руками кухарка и бросилась к буфету.

Я не стала больше ждать. До участка дошла быстрее, чем следовало бы порядочной барышне, тем более в вечерней полутьме и после такого дня. Но ещё не успело совсем стемнеть. Белёсый июньский свет держался у крыш, окна начинали загораться, на углах ещё толпились люди, и потому опасности я не чувствовала – только беспокоило прерывистое дыхание.

В участке пахло всё тем же: пылью, казённой бумагой и неизбывной человеческой усталостью.

Руднева я там не увидела, зато натолкнулась на Бретцеля. Александр Карлович выходил из своего кабинета в ту самую минуту, когда я, пытаясь отдышаться, ввалилась в общий зал. Надворный советник был без сюртука, в жилете, с распущенным узлом галстука, и по одному этому можно было судить, насколько длинным и тяжёлым выдался у него день. В руке Александр Карлович держал пачку бумаг. Свет от лампы на стене падал сбоку и делал лицо надворного советника ещё суше, ещё резче, почти до злости. Увидев меня, Бретцель остановился.

– Вы? – негромко отметил надворный советник, и в этом коротком слове было столько холодного удивления, что мне почти захотелось извиниться.

– Я, – кивнула в ответ. – Мне нужен Руднев.

– В поздний час и с таким лицом… полагаю, не для светской беседы.

– Наш дом… обыскали… – выдохнула еле-еле.

Пальцы сжались в кулак так, что бумаги в его руке встопорщились. Что тут такого? Но я уже знала: у Александра Карловича это равносильно вспышке ярости.

– Что именно вы называете обыском? – произнёс с усмешкой враз успокоившийся мужчина.

– То, что дом перевёрнут вверх дном. Шкафы вскрыты и вывернуты. Всё разбросано по полу. А тётушка теперь лежит почти без сил, потому что решила, будто искали наследственные деньги.

Александр Карлович несколько секунд пристально смотрел на меня. Потом коротко и совершенно неожиданно усмехнулся:

– Вы, сударыня Васильчикова, решительно не умеете обходиться без приключений.

Я почувствовала, как от нервов и злости у меня немеют пальцы.

– Очень смешно! – отчеканила я, едва сдерживаясь.

– Не уверен, – улыбнулся мужчина.

– Если вы сейчас скажете, что я что-то напутала после выпитого на поминках, я, клянусь, совершу при вас настоящее преступление. И вы поймёте разницу.

Теперь его усмешка стала ещё заметнее.

– Именно это я и собирался предположить, – признался Бретцель. – После поминок, жары и общей нервности вполне можно принять домашний беспорядок за катастрофу.

– В таком случае вам лучше пойти и убедиться, что ваша первая версия снова не выдерживает встречи с действительностью.

Уголок его рта дрогнул.

– Руднев! – крикнул Александр Карлович внутрь коридора.

Пристав явился быстро.

– Что случилось? – спросил Руднев.

– У Осиповых, по уверениям барышни, был взлом, – ответил Бретцель, уже надевая сюртук обратно. – Сударыня Васильчикова уверяет, что дом перевёрнут.

– Уверяю, – отрезала я.

– Тем лучше, – сухо заметил Александр Карлович. – Значит, если это окажется пустяком, будете объявлены нежелательной персоной в участке. А если нет – возможно, я изредка начну вам верить.

– Только не сдавайтесь слишком быстро, – язвительно выплюнула я.

– Это опасение я как-нибудь переживу, – улыбнулся мужчина.

Выслушав нашу перепалку с надворным советником, пристав ушёл, но очень быстро вернулся. За ним появились ещё двое городовых с непроницаемым служебным выражением, какое бывает у людей, понимающих по одному тону начальства, что вечер «обещает быть томным».

Дом встретил нас тем же тяжёлым молчанием. На крыльце горела лампа, видимо в ожидании моего возвращения. Феня, красная от беготни и злости, открыла дверь с таким видом, будто готова была сперва обругать полицию, а уж потом впустить. Из спальни доносился приглушённый голос Бырдина. Значит, всё-таки вызвали доктора.

– Тут, – кратко сообщила я, первой входя в гостиную.

Руднев сразу пошёл по комнатам – быстро, без лишних слов. Ему явно не нужно было объяснять разницу между простым беспорядком и тщательным обыском. Один городовой остался у дверей, другой двинулся следом за приставом. Александр Карлович задержался в передней на секунду, окинул взглядом развороченный стол, сброшенные на пол письма, сорванную крышку шкатулки и, не говоря ни слова, посмотрел на меня. На этот раз без улыбки.

– Что я вам говорила? – тихо спросила я.

– Пока вы говорили лишь то, что дом перевёрнут, – ответил Бретцель. – А вот зачем – это ещё предстоит понять.

Руднев уже из тётушкиной комнаты окликнул надворного советника, и Александр Карлович направился туда. Я пошла следом.

Ираида Степановна лежала на постели, бледная до прозрачности. Бырдин сидел рядом, держа тётушку за запястье и хмурясь больше обычного. На столике уже стояла какая-то новая склянка с каплями. Матрёнка суетилась с водой и полотенцем.

– Ничего смертельного, – буркнул доктор, даже не поднимая глаз на вошедших. – Просто сердце у Ираиды Степановны не чугунное. Ей бы покой, а не уголовщину в собственном доме.

– Мы постараемся не задерживаться, – сухо пообещал Бретцель.

– Постарайтесь, – огрызнулся Бырдин и повернулся ко мне. – Ольга Алексеевна, намешайте-ка капли. А ты, Матрёнка, давай помоги мне переложить барыню, да медленнее, не на пожаре чай.

Что? Капли? Какие?..

Да что это со мной? А ну, собралась! Я же профессионал… была… Неужели не разберусь?

Я выдохнула, взяла склянку и прочла латинские надписи. Хладнокровно отсчитала капли в рюмку, развела водой и присела к тётушке.

Ираида Степановна открыла глаза. Взгляд у неё был мутноватый от слабости, но сознательный.

– Их нашли? – прошептала Ираида Степановна.

– Пока ищут, – тихо ответила я и поднесла рюмку к её губам. – Пейте.

Тётушка послушно сделала глоток. Я почувствовала на себе взгляд и подняла голову. Александр Карлович стоял у комода, не мешая ни мне, ни доктору, но смотрел пристально. Слишком пристально. Как исследователь на что-то небезопасное и оттого непонятное.

Под этим взглядом мне неожиданно стало холодно. Не потому, что я чувствовала за собой какую-либо вину. А потому, что Бретцель в эту минуту увидел сразу слишком многое: мой спокойный, почти профессиональный жест с лекарством; тётушку, доверчиво пьющую с моих рук; перевёрнутый дом; ту цепочку совпадений, которая всё туже затягивалась вокруг меня: странные смерти, наследство, клевета… теперь ещё и обыск.

В соседней комнате тем временем работал Руднев. Пристав всё осматривал, диктовал короткие указания городовым. Слышался шорох бумаг, скрип ящиков, шаги, негромкие распоряжения. Потом Руднев появился в дверях, отряхивая с пальцев пыль.

– Взлом подтверждается, – объявил пристав. – На задней двери явный след. Внутри рылись целенаправленно. Серебро и другие ценности не взяты. Деньги, если их и интересовали, то явно не та мелочь, что имелась в доме. А вот бумаги перебирали очень внимательно.

Я увидела, как Александр Карлович чуть повернул голову в мою сторону, не сводя глаз с Руднева. Значит, пристав отметил то же, что и я.

– Какие именно документы их интересовали? – спросил Бретцель.

– Пока неясно, – ответил пристав. – Рылись в письмах, старых бумагах, тетрадях. Даже книги тщательно просматривали.

– Господи… так это не деньги… – тётушка тихо простонала на постели.

– Тише. – Я взяла её руку. – Всё уже позади. Всё хорошо.

Но внутри у меня хорошо не было. Если у нас в доме искали не деньги, то что? Письма Николая Петровича Осипова? Старые семейные бумаги? Что-то, привезённое тётушкой из дома Киснемских? Или – мысль эта пришла так резко, что я сама невольно вздрогнула, – искали нечто, о существовании чего мы с тётушкой даже не подозреваем?

Александр Карлович перевёл взгляд с меня на Руднева.

– Оставьте у дома человека на ночь, – распорядился надворный советник. – И опишите всё, что разбросано. Особое внимание письмам и бумагам.

– Будет сделано, — коротко ответил пристав.

Потом Бретцель снова посмотрел на меня. На этот раз в глазах надворного советника уже не было ни насмешки, ни усталой иронии. Только жёсткая, нехорошая ясность.

– Похоже, сударыня Васильчикова, – тихо вымолвил Александр Карлович, – ваши неприятности ещё только начинаются.

– Благодарю за утешение. – Я осторожно опустила пустую рюмку на столик.

Бретцель не ответил. Просто развернулся и вышел.

А на следующее утро у нашего дома поставили будку городового. Вполне добротную, деревянную, свежеструганную, с покатой крышей и маленьким оконцем, возле которой теперь по очереди дежурили мужчины с таким выражением лица, какое бывает у нижних чинов, внезапно приставленных к слишком мирной улице и потому считающих свою службу одновременно унизительной и важной. Ну… по словам начальства.

Рязань, разумеется, пришла в «восторг». Соседи, у которых совесть была чище доходов, обсуждали новшество как заботу властей о безопасности честных людей. Соседи, чьи деньги пахли не всегда безупречно, восприняли будку как личное оскорбление.

На нашей улице дома стояли вперемешку: один – ещё приличный, со ставнями и клумбой; другой – с покосившимся забором и курятником вместо сада; третий – такой бедный, что даже пыль на нём казалась унылой. А уж за углом, на соседней улице, и вовсе начиналось то пространство, где судьба давно махнула рукой на приличия и позволила людям жить как придётся. И теперь все они должны были проходить мимо будки, делая вид, будто не замечают городового.

Феня первое утро ходила от окна к окну с таким видом, будто ей подарили не охрану, а новую сплетню, причём самую дорогую.

– Гляди-ка, матушка, – ворчала кухарка, вытирая руки о передник и косясь на улицу. – Теперь все видят: у нас в доме важная персона живёт...

– Или преступница, – сухо отозвалась я, раскладывая на столе письма, которые Руднев вчера велел сложить отдельно для описи.

– Не к обеду буде помянуто. – Феня перекрестилась так быстро, что едва не задела локтем сахарницу.

Матрёнка, которой теперь волей-неволей велели меньше бегать по чужим дворам и больше сидеть дома при тётушке, воспринимала будку почти мистически. Девка поглядывала в окно с тем же ужасливым любопытством, с каким ребёнок смотрит на клетку с волком: страшно, но невозможно оторваться.

– А если к нему ночью кто подойдёт? – шёпотом допытывалась Матрёнка. – А если постучит? А если это тот самый, что по дому шарил?

– Тогда городовой его поймает, – отрезала Феня. – И нечего тебе про ночь языком чесать с самого утра.

Ираида Степановна на будку смотреть не могла вовсе. Само её существование – у собственного дома, на нашей улице, под соседскими окнами – означало не защиту, а клеймо. Тётушка ничего не говорила, но я видела, как всякий раз, когда из окна был заметен рукав дежурного или край фуражки, у Ираиды Степановны кривилось лицо. Словно наш скромный дом, ещё недавно просто бедный и тихий, теперь официально признали местом, где дело пахнет слишком дурно, чтобы обходиться без караула.

С тех пор как в доме тётушке сделалось дурно после обыска, Ираида Степановна уже не оставалась одна. Бырдин, разумеется, объявил это необходимостью. Тётушка – чрезмерной предосторожностью. Феня – личным оскорблением, потому что всякая новая «мера» немедленно оборачивалась для кухни новой работой. А Матрёнка просто жалобно вздыхала, понимая, что теперь всякое поручение вне дома будет означать для неё не прогулку, а утрату права на неё.

В тот день Феня собралась в лавку к бакалейщику сразу после полудня. Нужно было купить чай, сахар, свечи, мыло, крупу, да ещё забрать у лавочника два заказанных куска тонкого полотна. Прежде за такой надобностью послали бы Матрёнку. Но той надлежало остаться при тётушке.

Я, конечно, могла и сама прогуляться до лавки. Не большого полёта всё-таки птица, но Ираиде Степановне уже от одной мысли, что я выйду куда-то одна, делалось дурно сильнее, чем тошнило от капель Бырдина. Так что в лавку мы отправились вдвоём с Феней.

– Я и без барышни бы справилась, – ворчала кухарка, поправляя платок и пересчитывая в кошельке деньги. – Мне что, тяжело? Не первый год живу.

– И с кем мне тогда воздухом дышать? – заметила я. – Доктор сказал, что требуется ходить для полного выздоровления.

Феня метнула на меня взгляд из-под платка и фыркнула:

– Оно и видно, что выздоровели. Уже огрызаться силы есть.

– Это добрый признак. Платон Аристархович подтвердит.

– Подтвердит он. Язык у доктора поганый, а память… добрая, – буркнула кухарка и двинулась к двери. – Пойдёмте уж, пока жара не совсем расплавила город.

Июнь в тот день был нестерпимым. Не солнечный – солнце как раз пряталось за тонкой белёсой дымкой, – а парной, навязчивый, вялый. Воздух казался тряпкой, чуть подогретой над котлом. Пахло липой, смолой, пылью, мокрым деревом, прелой зеленью и жаром человеческих тел. Даже лошади упрямо опускали головы ниже обычного. Люди шли медленнее. Торговки на углах уже не кричали, а тянули свои голоса лениво, словно каждая лишняя интонация могла стоить обморока.

В лавке было тесно и полутемно. Толстые стены ещё держали прохладу, но пахло внутри сразу всем, чем только может пахнуть приличное торговое заведение губернского города: чаем, свежим мылом, крахмалом, суровой тканью, кожей, табаком, керосином, сушёными яблоками и тем пыльным сладковатым духом, который исходит от товаров, лежащих долго и молча рядом друг с другом. За прилавком суетился приказчик – молодой, гладкий, с причёской, будто языком прилизанный кот. Второй, постарше, отмерял кому-то сахар. Где-то в глубине звякали гири. У окна две женщины спорили о цене на полотно. В углу мальчишка-ученик уже складывал в корзины Фенины покупки, но делал это с таким сонным видом, что кухарка следила за ним как ястреб.

– Не туда! – рявкнула Феня, когда ученик попытался поставить свечи рядом с селёдкой. – Ты мне ещё мыло в чай сыпанёшь, дармоед.

– Я ж… – ворчливо ответил мальчик.

– Ты ж думай, пока руками машешь, – не унималась Феня.

Я отошла к окну, чтобы не мешать кухарке вершить маленький суд над местной торговой безграмотностью, и именно в эту минуту увидела… Татьяну.

Сначала я даже не узнала внучку Капитолины Петровны. По улице шла молодая женщина в простом тёмном платье мещанского покроя, в дешёвом сером платке и без той вычурности, что была присуща губернской художнице. Та шла быстро, слегка опустив голову, словно не желая, чтобы на неё обращали внимание. Но лицо… когда женщина слегка приподняла голову, я сразу её узнала. Это была Татьяна.

Я застыла. Внучка Капитолины Петровны сейчас должна была быть убита горем… ну или пересчитывать наследство. Но точно не должна в разгар дня бродить одна, переодетая простолюдинкой, да ещё в том районе города, где никто из её круга обычно не появлялся.

– Феня, – тихо позвала я.

Кухарка не сразу отозвалась – была занята тем, что проверяла, достаточно ли честно ученик взвешивает крупу.

– Ну? – недовольно повернулась женщина на мой третий требовательный зов.

– Я сейчас вернусь.

– Куда это?.. – всполошилась Феня, но я уже была у двери.

– За корзинами сами присмотрите, – бросила я на ходу. – И, если спросят – меня здесь не было.

– Ольга Алексеевна! – прошипела кухарка мне вслед, но поздно.