Глава 28

– Почему? – вздрогнула тётушка.

– Потому что это может быть не просто любезность…

– Ольга, ну что за манера подозревать во всех только плохое.

– Очень полезная манера…

– Капитолина Петровна была моей золовкой. Мы с ней… мы ведь не чужие. Если Татьяна предлагает взять что-то на память, отказать будет некрасиво.

– После всего, что она вам наговорила после завещания?

Ираида Степановна опустила глаза, и на щеке у тётушки дрогнула тонкая жилка.

– Люди в горе бывают жестоки.

– А люди с расчётом – ещё чаще.

– Ты не пойдёшь со мной, – вдруг твёрдо вымолвила тётушка и положила записку на стол. – Не надо. Вы с ней, как кремень и огниво. Искры летят, а от подобного дом может загореться.

– Тем более я должна идти...

– Нет. Я поеду сама.

– Но…

– Возьму… Феню.

– Я согласная… – тут же донеслось из кухни.

– Вы снова подслушиваете?! – не выдержала я, повернувшись в сторону двери.

– Я посуду мою… А таз близко к стене стоит.

Спорить с тётушкой оказалось бесполезно. Ираида Степановна отправилась после обеда. Хорошо хоть в бричке, а не пошла от недовольства пешком. Феня села рядом, как телохранитель с корзиной. Я стояла у ворот и смотрела, как они исчезают за поворотом. Шаль тётушки лежала на плечах ровно, спина держалась прямо, но пальцы всё равно сжимали край сиденья.

Феня же сидела так, будто везла не барыню за памятными вещами, а пушку на позицию.

Вернулись они через несколько часов, уже ближе к вечеру. Бричка остановилась у ворот. Феня первая спрыгнула на землю и сняла большую корзину, накрытую старой кружевной скатертью. Следом вышла Ираида Степановна. И я сразу поняла: что-то случилось.

Навряд ли какая-то большая проблема, ибо Феня была спокойной... но что-то точно произошло. Тётушка была бледнее, чем утром. Губы сжаты, взгляд – не испуганный… а будто настороженный и спрятанный внутрь. Так смотрят люди, которые увидели что-то неприятное и ещё не решили, имеют ли право рассказывать об этом другим.

– Тётушка? – Я взяла её под локоть. Рука под рукавом была холодная, хотя вечер стоял тёплый. – Вам нехорошо?

– Нет, душа моя, просто устала.

Феня покосилась на неё, но промолчала. А вот это уже было совсем худо. Если Феня молчит, значит, обещала не говорить.

Корзину внесли в столовую. Внутри оказались вещи Капитолины Петровны: старый кружевной воротник, фарфоровая чашка с изящным рисунком, французская книга в синем переплёте, маленькая икона в потемневшем окладе, шаль с выцветшей каймой и серебряный напёрсток. Всё это пахло лавандой и… пылью.

Тётушка погладила шаль кончиками пальцев.

– Она носила её ещё при Николае Петровиче, – прошептала Ираида Степановна. – На зимних визитах... помню…

– Татьяна была любезна? – осторожно уточнила я.

– Очень, – ответила тётушка слишком коротко.

– И всё?

Ираида Степановна сложила шаль, выровняла край, потом снова сложила – уже неправильно. Пальцы запутались в бахроме.

– Всё.

– Тётушка…

Ираида Степановна подняла голову. Глаза были сухие, но вокруг них кожа покраснела, будто женщина всё-таки плакала в дороге и успела вытереть следы.

– Ольга, не мучь меня... пожалуйста.

Я замолчала. Иногда любовь – это не вопрос, заданный настойчивее. Иногда любовь – это позволить человеку сохранить немного личного пространства.

Феня унесла корзину в комнату тётушки. На кухне кухарка гремела меньше обычного. Матрёнка пыталась выспросить подробности и получила от Фени такой шёпот сквозь зубы, что тут же занялась ведром с водой как главным делом жизни.

Вечер прошёл неровно. Тётушка всё время гладила ту самую шаль и не смотрела на меня. Правда, и не говорила о Киснемских. Лишь перед сном вдруг задержала мою руку.

– Капитолина Петровна была не мягкая, – выдохнула Ираида Степановна, глядя куда-то в сторону тёмного окна. – Но не злая. Понимаешь? Не злая.

– Понимаю.

– А в доме теперь… – Тётушка осеклась, и горло её сухо щёлкнуло. – Как будто кто-то ходит по её могиле и… торгует...

– Поспите… – Я накрыла её пальцы ладонью.

– Да... Да, конечно.

Но тётушка ещё долго лежала с открытыми глазами, а я сидела рядом и думала: что же Татьяна показала или сказала такого, что Ираида Степановна вернулась столь... раненой?

Через несколько дней Татьяна пришла сама.

Утро было мутное, жаркое, с низкими облаками, от которых воздух казался влажным. В доме пахло кофе – Феня научилась варить его по какому-то старому тётушкиному рецепту и каждый раз ворчала, что напиток этот «горький, нерусский и только господам голову морочить». Я сидела в столовой, сочиняла прошение о зачисление на врачебные курсы и пыталась не думать о Бретцеле, о столице, о бумагах и о том, почему от надворного советника нет ни строчки.

В передней раздался стук, и Феня пошла открывать. Сразу наступила такая тишина, что я подняла голову ещё до того, как услышала голос.

– Передайте Ольге Алексеевне, что я желаю её видеть.

Я вышла в переднюю. Татьяна стояла на пороге в тёмном платье, уже не глубоко траурном, но всё ещё строгом. Шляпка без лишних украшений, серые перчатки. Лицо бледное, собранное. Под глазами тени.

За спиной Татьяны маячил наш городовой из будки. Смотрел с любопытством, но не вмешивался. Конечно… Молодая наследница, а не вор с ломом.

– Татьяна Анатольевна, – произнесла я, не приглашая её внутрь. – Какая неожиданность.

– Надеюсь, не неприятная.

– Это зависит от цели визита.

Татьяна сняла перчатку с правой руки. Медленно... палец за пальцем. Жест был изящный, но я увидела, как на мгновение побелели суставы.

– Цель проста. Я пришла за бумагами моего деда.

Вот так?.. Без словесных кружев, без полутонов?

Феня за моей спиной тихо втянула воздух носом. В столовой скрипнул стул – тётушка, видимо, поднялась. Я же не шелохнулась.

– За какими бумагами? – удивлённо приподняла я бровь.

– Не играйте со мной в простодушие, Ольга Алексеевна. – Глаза Татьяны потемнели. – Вам оно не идёт.

– А вам не идёт прямота... Непривычно…

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка – порез.

– Бумаги Ивана Матвеевича Киснемского... Наш семейный архив, что много лет находился в вашем доме. Я требую вернуть его мне, как наследнице. Вы не имеете на него никаких прав.

Тётушка появилась в дверях столовой. Лицо у Ираиды Степановны сразу стало восковым.

– Татьяна Анатольевна… – выдохнула она, прижимая к груди платок. – Что вы такое говорите?

Татьяна повернулась к ней и вдруг сделалась мягче. Почти той самой, с поминок. Тонкие плечи чуть опустились, ресницы дрогнули.

– Ираида Степановна, я вовсе не хочу неприятностей. Вы это знаете. Но речь идёт о вещах моего деда, о памяти семьи. Я узнала, что часть белградских сундуков всё это время оставалась у вас. Возможно, по забывчивости, возможно, по недоразумению. Я готова считать это именно недоразумением.

– Как великодушно, – не удержалась я.

– Не заставляйте меня думать иначе, – резко повернулась ко мне она.

– А вы не заставляйте нас верить, будто вас трогает память о дедушке, именно после того, как дом перерыли сверху донизу.

Татьяна шагнула ко мне, но Феня тут же выросла сбоку, как крепостная стена в переднике.

– Барышня гостей не приглашали.

Татьяна даже не посмотрела на кухарку.

– Я не гостья… я наследница документов.

– У нас в доме наследницы тоже ноги вытирают, – процедила Феня, сжимая полотенце так, будто это была всё та же кочерга.

– Феня, – тихо остановила я кухарку.

Та отступила на полшага, но осталась рядом. Татьяна вошла в переднюю. Влажный уличный воздух потянул за ней запах духов, мокрой пыли и чего-то металлического.

– Итак, – Татьяна поправила манжету, будто возвращала себе выдержку, – бумаги.

– Их здесь нет.

– Где они?

– Не у нас.

– Вы передали их?

– Да.

– Кому?

– Надлежащим лицам.

Она тихо рассмеялась. Смех вышел короткий, сухой.

– Надлежащим лицам. Какая наглость. Вы ведь понимаете, что это семейное имущество?

– Не всё, что лежит в семейном сундуке, является семейной собственностью.

– Это не вам решать.

– И не вам тоже.

Она приблизилась ещё на шаг. Теперь между нами было совсем мало места. Я видела мелкие трещинки на её губах, тонкую жилку у виска, крошечную каплю влаги под кружевом шляпки. Татьяна держалась безупречно, но тело её выдавало: спешит, боится и злится не на шутку.

– Ольга Алексеевна, – вкрадчиво вымолвила она. – Я не хочу выносить это на публику. После всего, что и так было сказано о вашей фамилии, новое разбирательство никому не принесёт пользы. Подумайте об Ираиде Степановне.

Тётушка за моей спиной судорожно вдохнула.

– Не смейте, – тихо произнесла я.

– Что именно? – Ресницы Татьяны дрогнули, взгляд стал почти невинным. – Заботиться о покое вашей тётушки? Напоминать, что незаконное удержание наследственных бумаг может быть рассмотрено судом? Или что деньги, полученные вами по завещанию, уже вызвали… достаточно разговоров?

У Фени за спиной что-то звякнуло – кухарка, кажется, локтем задела медный таз. Звук лишь подчеркнул, как во мне поднимается ярость.

– Если хотите – подавайте в суд.

– Вы очень самоуверенны… – Татьяна моргнула, видимо, не ожидая подобного.

– Нет. Просто я устала бояться ваших намёков. Бумаг в доме нет. Где они – вам сообщат те, кто имеет право. А если вы полагаете, что можете явиться сюда и пугать больную женщину судом, то вы ошиблись домом.

Лицо Татьяны изменилось, совсем чуть-чуть. Глаза остались сухими, рот – красивым, но скулы побелели. И на мгновение передо мной стояла не печальная внучка и не наследница. А человек, у которого отнимают последнюю возможность.

– Вы не понимаете, во что вмешались, – прошипела она.

– Тогда объясните… – Я не смогла скрыть улыбку.

Татьяна отступила, будто сама испугалась собственных слов. Перчатка в её руке смялась, тонкая кожа жалобно скрипнула.

– Я ничего не обязана вам объяснять.

– Конечно. Проще требовать.

– Я требую своё.

– Нет. Вы требуете бумаги, которые вам не принадлежат.

– Ираида Степановна, – вдруг мягко обратилась к ней Татьяна. – Вы же понимаете. Это память семьи. Дедушкины бумаги... Бабушка, может быть, не успела привести дела в порядок, но вы… вы знали её. Неужели позволите чужим людям копаться в том, что принадлежало семье?

Тётушка побледнела ещё сильнее. Пальцы Ираиды Степановны теребили край платка, ткань тихо шуршала. Я поняла, что Татьяна давит на жалость и долг перед роднёй, и шагнула между ними.

– Хватит!

– Вы пожалеете, Ольга Алексеевна, – медленно перевела взгляд на меня Татьяна.

– У нас, барышня, за последнее время очередь из сожалений, – глухо фыркнула Феня. – Ваше в конец встанет.

– Следи за языком! – Татьяна посмотрела на кухарку так, будто мебель заговорила.

– Слежу, – отрезала Феня. – А вот у иных язык совсем без костей.

– Феня, – повторила я, но на этот раз едва не улыбнулась.

Татьяна надела перчатку. Пальцы плохо слушались, и это было заметно. Она разозлилась бы на себя за эту слабость, если бы могла позволить себе роскошь открыто выражать эмоции.

– Я обращусь к нотариусу, – холодно выдохнула она. – И в суд. При необходимости – к губернатору. Вы не имеете права распоряжаться вещами Киснемских.

– Обращайтесь, – улыбнулась я.

– И вы тоже будете привлечены, Ираида Степановна, – добавила она тише, но так, чтобы тётушка услышала. – Мне жаль. Очень жаль. Но вы сами меня вынуждаете.

Ираида Степановна покачнулась. Я успела подхватить её за локоть. Феня тут же метнулась к тётушке с другой стороны.

– Вон, – процедила я.

– Что? – вскинула подбородок Татьяна.

– Вон из нашего дома.

В передней стало совсем тихо. Даже с улицы, казалось, на секунду исчезли все звуки. Только где-то за стеной капнула вода в ведро. Один раз... Другой…

Татьяна долго смотрела на меня. Потом улыбнулась. Медленно.

– Вы очень смелы, как я погляжу. Только за вами никого… нет…

– А вы так смелы... Любите угрожать? От каких-то душегубов подхватили?

Её лицо застыло и побелело. Неужели я попала?

Татьяна развернулась и вышла. Каблуки коротко стукнули по крыльцу. У калитки она задержалась, что-то бросила городовому – я не услышала что. Тот вытянулся, но не ответил. Потом женщина исчезла за поворотом, и Матрёнка аккуратно прикрыла входную дверь.

Ираида Степановна села прямо на ближайший стул. Лицо тётушки было серым.

– Воды, – сипло велела Феня уже Матрёнке, которая так и стояла у двери с полотенцем в руках. – И капли. Быстро, мышь сонная!

Матрёнка сорвалась с места, а я присела перед тётушкой.

– Дышите. Медленно. Вот так. На меня смотрите.

Ираида Степановна схватила меня за руку.

– Она знает, – прошептала тётушка. Губы едва двигались. – О сундуках. Ольга, она знает.

– Я это поняла.

– И боится.

Я подняла глаза. В голосе тётушки было не только потрясение. Там было то, что она привезла из дома Киснемских и прятала все эти дни.

– Что случилось тогда? Когда вы ездили за вещами?

Ираида Степановна закрыла глаза. По щеке тётушки медленно скатилась одна слеза.

– Не сейчас, – выдохнула она. – Не могу.

Феня подала ей капли. Рюмка дрожала в руке кухарки. Она тоже что-то знает, но молчит.

Я помогла тётушке выпить и больше ничего не спросила. Но сомнений не было: Татьяна не оставит нас в покое.