Глава 29

Через два дня после визита Татьяны возле нашего дома начали появляться странные люди. Не толпой, конечно, и уж точно не с надписью на лбу: «Пришёл следить за Ольгой Васильчиковой». Но… Первым мы заметили невысокого мужчину в потёртом картузе. Он остановился напротив забора, долго возился с каблуком сапога, потом закурил и простоял так четверть часа, исподволь разглядывая наши окна.

На следующий день возле колодца объявился другой – худой, рыжеватый, с холщовым мешком через плечо. Воды попить (в такую-то жару) он так и не набрал, зато дважды прошёл мимо калитки туда-обратно, снова потоптался у колодезного ведра и ушёл, когда им заинтересовался городовой.

Потом появилась торговка лентами. Её я запомнила особенно хорошо. Женщина была одета бедно, но выдавали руки: чистые ногти, мягкие ладони и ни одной мозоли. Настоящие коробейницы так не выглядят. Эта села у соседского забора, раскрыла короб с дешёвыми товарами и почти час лениво предлагала их людям, которые к ней даже не подходили. Кроме Фени, что и принесла эти подробности и пару катушек с нитками.

Городовой в будке ничего подозрительного не замечал. Вернее, замечал посторонних людей и даже как-то отреагировал, но… ходить по улице – это же не преступление.

– Стоять на вашей улице пока не запрещено, барышня, – рассудительно протянул усатый страж, когда я в третий раз обратила его внимание на рыжего с мешком. Городовой почесал шею под тугим воротником и покосился на солнце. От будки тянуло горячей смолой, табаком и потом. – Он, может… работу ищет.

– Перед нашими окнами? – удивилась я.

– А где ж ему ещё искать?

– Наверное, там, где есть работа… – ответила вкрадчиво.

Нижний чин вздохнул, будто именно я была самым трудным предметом его службы.

– Ежели полезет через забор – задержим. Ежели окно бить начнёт – тоже. А так… ходит себе человек – и ходит.

– Он уже третий день ходит… – напомнила я.

– Значит, дорога нравится…

Я аж опешила. Вот и поговорили.

Руднев оказался ненамного полезнее. Пристав приехал ближе к вечеру, выслушал меня во дворе, обошёл улицу, заглянул за соседние заборы, поговорил с городовым, с лавочником на углу и даже с вдовой поручика, которая видела из окна всё… кроме собственных долгов и длинного носа.

Разумеется, никого не задержали. Рыжий исчез, мужчина в картузе тоже. Торговка лентами будто провалилась под землю вместе с коробом.

Руднев вернулся во двор, снял фуражку и промокнул висок платком. Плотный июльский воздух стоял белёсый, с привкусом пыли. На лбу пристава блестел пот, воротник потемнел по краю.

– Ничего, – бросил Дмитрий Сергеевич, убирая платок. – Ни угроз, ни попыток войти, ни одного человека, которого можно было бы хотя бы прилично расспросить.

– Они следят! – возмутилась я.

– Может быть.

– Что значит «может быть»? – опешила от неожиданности.

– То и значит, – покосился на меня исподлобья Руднев. – Может быть, следят. Может, любопытствуют. Может, Татьяна Анатольевна приставила людей. Может, воры высматривают, действительно ли у вас появились деньги. А может, вы теперь всякого прохожего принимаете за английского агента.

– У рыжего был мешок… – начала я распаляться.

– Страшная улика… – покачал головой пристав.

– Правда, в мешке ничего не было, – вздохнула, остановленная его язвительностью.

– Вы ещё и мешок успели осмотреть? – удивился Дмитрий Сергеевич.

– По тому, как он висел… – Я поджала губы, задумавшись.

Пристав ненадолго прикрыл глаза. Видимо, считал про себя до десяти.

– Ольга Алексеевна, пока они ничего не сделали, у меня связаны руки.

– А если сделают? – спросила раздражённо.

– Тогда, – Руднев надел фуражку и резко поправил козырёк, – постараемся прибыть раньше, чем вы разобьёте им голову графином.

– У нас теперь графины стоят дорого. Феня прячет.

– Вот и славно. Значит, хоть одна мера предосторожности действует.

Пристав уехал, оставив после себя запах лошади и бесполезного здравого смысла.

Я вернулась в дом злая и потная. Ручка двери нагрелась на солнце так, что обожгла ладонь. В передней было чуть прохладнее, но знойный воздух всё равно покрывал тело испариной. Тётушка сидела у окна с веером и делала вид, будто не ждала меня всё это время.

– Ну? – Веер замер у груди Ираиды Степановны.

– Ничего криминального, – ответила, стараясь сохранить спокойствие.

– Слава богу, – перекрестилась тётушка.

– Пока…

– Не говори так… – Она тут же сжала веер руками.

Я осеклась. На виске Ираиды Степановны выступила тонкая капля пота, пальцы дрожали сильнее обычного.

Нельзя её волновать. Бырдин прав: жара и тревога выматывали её быстрее болезни.

– Прости. – Я присела рядом и поправила сползшую с плеча шаль. Ткань была тёплая, почти горячая. – Всё хорошо: будка стоит, городовой ходит, Руднев предупреждён.

– А… Александр Карлович скоро вернётся? – неожиданно сменила гнев на милость женщина.

– Не знаю… – удивлённо пожала плечами.

Имя Бретцеля прозвучало слишком неожиданно, и в комнате воцарилась тишина. Даже часы на стене будто стали тикать громче.

– Может, оно и лучше, что его нет, – отвернулась к окну Ираида Степановна.

– Возможно… – произнесла, задумчиво глядя на улицу.

Тётушка сделала вид, что не заметила моего состояния.

Бырдин пришёл на следующий день. Доктор появился под вечер, красный от жары и злой на погоду, медицину и человеческую беспечность. Шляпу Платон Аристархович швырнул на стул, расстегнул верхнюю пуговицу жилета и сразу потребовал воды.

– Июль в этом году решил извести губернию завместо турок, – пропыхтел врач, вытирая шею платком. От него пахло аптечными травами, лошадиным потом и дешёвым табаком. – Ещё неделя – и лечить будет некого. Все сварятся.

Феня принесла квас, поставила кружку перед доктором и отступила, скрестив руки на груди.

– Пейте. Только не хвалите. А то потом опять скажете, что у меня в доме всё чрезмерно.

– У вас чрезмерно только мнение о себе, Феокла.

– Оно у меня заслуженное.

В ответ на это Бырдин фыркнул в кружку.

Осмотр тётушки прошёл спокойно. Сердце Платон Аристархович слушал дольше обычного, приложив ухо к груди через тонкое полотенце. Потом пересчитал пульс. Тяжёлые и сухие пальцы доктора лежали на запястье Ираиды Степановны, придавая той уверенность.

– Лучше, – наконец буркнул врач. – Но июль вам не друг. В полдень из дома не выходить. Вина не пить и не волноваться.

– Последнее от меня не зависит, – поджала губы тётушка.

– Всё зависит, если вовремя себя останавливать... или других.

Тут Ираида Степановна вспыхнула и зачем-то рассказала ему всё. О приходе Татьяны, о её требовании вернуть бумаги, об угрозе судом, о неизвестных возле дома. Даже о том, как Татьяна намекнула на завещание и возможный позор.

Я несколько раз пыталась остановить тётушку взглядом. Бесполезно. Ираида Степановна говорила сбивчиво, горячо, то сжимая платок, то прикладывая ладонь к груди. Видно, всё это копилось внутри и теперь вышло наружу при первом же человеке, которого она считала своим.

Бырдин слушал молча. Только бакенбарды подрагивали. Когда тётушка закончила, доктор медленно поставил пустую кружку на стол. Дно глухо стукнуло о дерево.

– Так, – процедил Платон Аристархович. – Значит, барышня решила добить вас угрозами.

– Доктор! – вспыхнула Ираида Степановна.

– Что «доктор»? Я образно. Хотя в этом доме уже всякое возможно.

– Татьяна считает бумаги семейной собственностью. – Я потёрла висок. – Формально в её словах есть смысл.

– Формально, – Бырдин повернул ко мне красное, сердитое лицо, – и горячка всего лишь повышенное телесное тепло. А человек от неё всё равно умирает.

Доктор встал, прошёлся по комнате. Половицы скрипели под тяжёлыми шагами. У окна Бырдин остановился, отодвинул занавеску двумя пальцами и посмотрел на будку.

– Хорошо бы иметь на неё что-нибудь.

– На будку? – изумлённо заморгала я.

– На Татьяну, Ольга Алексеевна, не притворяйтесь. Что-нибудь такое, после чего барышня перестала бы ходить сюда, пугать Ираиду Степановну и присылать людей к забору.

– Платон Аристархович, вы говорите о шантаже? – испуганно втянула воздух тётушка.

– Я говорю о методе давления, – жёстко ответил мужчина.

– Это одно и то же, – заметила я.

– Назовите как хотите, – метнул на меня косой взгляд Бырдин. – Я врач. Мне важно, чтобы пациентку оставили в покое.

– Очень… благородно…

– Ничего благородного, чистый эгоизм. Я не хочу лечить Ираиду Степановну после каждого визита вашей родственницы.

– Господи, какие вы оба… – перекрестилась тётушка.

– Практичные, – закончил за неё доктор. – В дурные времена полезное качество.

И эта фраза не выходила у меня из головы до самой ночи: «Иметь на неё что-нибудь…».

Руднев не нашёл ничего криминального. Бретцель в столице. Люди ходят вокруг дома. Татьяна требует архив и угрожает судом. А у нас – ничего. Только подозрения, разговор по-английски, который я одна и слышала, да бумаги, увезённые следствием. Можно было сидеть и ждать... это было бы разумно, правильно, безопасно… и совершенно невыносимо.

У дома же Киснемских теперь толпились покупатели, оценщики, лакеи, посредники, носильщики и люди, которые сами ничего не покупают, но непременно приходят посмотреть, как распродают чужую жизнь.

Мебель выносили почти каждый день. То кресло, то столик, то свёрнутый ковёр, то ящики с фарфором. Возле ворот стояли телеги, в передней спорили о цене, в комнатах хлопали дверцами шкафов, двигали сундуки, рассматривали книги. Большой дом утратил прежнюю мрачную тишину и теперь напоминал тело, которое разбирают на части ещё тёплым.

Именно эта суматоха и дала мне возможность… войти.

Я даже не маскировалась. После истории с серым платьем Татьяны всякие маскарады казались мне особенно дурной затеей. Надела простое светлое платье, на шляпку накинула вуаль от солнца и взяла с собой пустую сумку – будто собиралась выбрать несколько книг или мелочей с распродажи. Вышло вполне… правдоподобно.

Возле ворот меня никто не остановил. В передней, к моей удаче, не было Дарьи. Незнакомый лакей спорил с грузчиком о зеркале. В углу пожилая дама щупала обивку стула и сокрушалась, что нынешние мастера «так уже не делают». Из соседней комнаты доносился голос оценщика, звон стекла и чей-то громкий смех. Дом пах пылью, воском, старой тканью и лавандой от моли.

Я медленно прошла, совершенно не прячась. Лучший способ не вызвать подозрений – вести себя так, будто имеешь полное право находиться там, где тебя видеть не должны.

Лестница наверх была свободна. На площадке я столкнулась с мальчишкой, несущим стопку книг. Тот едва не уронил верхний том, шмыгнул носом и отступил.

– Куда несёшь? – решила я «атаковать» первой.

– Вниз, барышня, – виновато пробормотал тот. – Господин приказчик велели к остальным снести.

– В библиотеку вход свободен? – поинтересовалась для проформы.

– Ага… Только в комнаты барышни нельзя.

– Разумеется, – улыбнулась я, и мальчишка побежал дальше.

Комната Татьяны находилась в дальнем конце коридора, я помнила это по прежним визитам: светлая дверь, бронзовая ручка, рядом небольшая гостиная, за ней мастерская, где внучка Киснемских якобы рисовала.

Коридор был пуст. Снизу грохнуло что-то тяжёлое. Кто-то выругался. Женщина возмущённо вскрикнула. Шум прокатился по дому, и я воспользовалась им, чтобы нажать ручку, и… дверь открылась. Никакого взлома не понадобилось, и я осторожно заглянула.

Комната Татьяны оказалась почти пустой. Шторы были неплотно прикрыты, и солнечные полосы лежали на полу. На туалетном столике сиротливо стояли флакон духов, гребень, несколько шпилек и маленькая фарфоровая коробочка. Шкаф был раскрыт, внутри – два платья, дорожный плащ и ряд пустых вешалок. На стуле валялась лента от траурной шляпки. Пахло лавандой, пылью и чем-то резким, аптечным.

Я вошла и не до конца прикрыла дверь, оставив щель. Сначала осмотрела стол: письма отсутствовали, ящики почти пусты. В одном лежали счета от модистки, визитные карточки, две старые театральные программки и вырезка из французской газеты. В другом – нитки, сургуч, сломанная печать.

Печать я осторожно подняла. Обычная латунь. На рабочей поверхности не инициалы, а странный знак: небольшая дуга и под ней крест. Точно такой же символ я видела на одном из листов Киснемского.

Под рёбрами сразу стянуло холодом. Я завернула печать в платок и убрала в сумку.

Да, украла…

Правда, эксперт внутри меня немедленно возмутился: изымать предмет без описи, без свидетелей, нарушить положение вещей – всё это ужасно... Но эксперт находился в 1877 году, в чужом теле, без лаборатории, зато с угрозой суда и неизвестными людьми у дома – пришлось смириться.

В коробочке на туалетном столике обнаружились две иностранные монеты, крошечный ключ и сложенная вчетверо бумажка. На ней по-английски было написано всего несколько слов: «Friday, after six. Same place. Bring proof». (Пятница, после шести. То же место. Принеси доказательство.)

Даты не было. Это старая записка? Новая? Встреча уже состоялась или ещё впереди?

Я сунула бумажку к печати.

В мастерской было ещё интереснее. Комната выходила окнами в сад. Свет хороший, ровный. У стены – два мольберта: на одном незаконченный пейзаж – аккуратный и безжизненный, на втором – чистый холст. Краски лежали в ящике, некоторые почти новые. Кисти сухие, палитра чистая.

Так не выглядит мастерская человека, который работает каждый день. Скорее сцена, поставленная для гостей.

На полках лежали альбомы. Я открыла один – учебные наброски цветов, рук, профилей. В другом – архитектурные детали Белграда, венские улицы, театральные костюмы. Рисунки были разными. Слишком разными. Несколько – уверенные, быстрые, почти профессиональные. Другие – слабые, ученические… будто в альбом рисовали разные люди.

Под последней полкой обнаружился узкий запертый ящик. К счастью, ключ из фарфоровой коробочки подошёл. Внутри лежали письма. Немного, семь или восемь. Большинство на французском и одно на английском. И ещё – маленькая коробочка… с револьверными пулями.

Я замерла. Металл тускло блеснул в полумраке, и на меня пахнуло маслом и железом.

Это само по себе ничего не доказывало. Наличие оружия у молодой женщины после убийства матери – вполне объяснимо. Но почему они лежали не в спальне, под рукой, а были заперты в ящике мастерской рядом с иностранными письмами?

Я потянулась к верхнему конверту.

– Не стоит… – прозвучал за спиной тихий, почти ласковый голос.