Глава 30

Я медленно выпрямилась.

В дверях стояла Татьяна. Без шляпки, в тёмном домашнем платье. Волосы убраны небрежнее обычного, на виске выбилась прядь. Лицо бледное, губы бескровные. В правой руке – револьвер.

Но хуже всего было то, что я не услышала, как она вошла.

– Вы удивительно предсказуемы, Ольга Алексеевна, – выдохнула Татьяна, прикрывая дверь пяткой. Замок сухо щёлкнул. – Стоило оставить дом открытым, и вы сами полезли туда, куда вас не приглашали.

– В прошлый раз это вы явились ко мне без приглашения.

– Я вошла через дверь.

– И с угрозами.

– А вы… крадёте мои вещи… – Её взгляд скользнул к моей сумке.

Я почувствовала, как вспотели мои ладони.

– Ваши?

– Положите всё на стол.

– Сначала опустите револьвер.

Татьяна тихо рассмеялась. В этом смехе не было ни капли веселья, только усталый треск.

– Ну да. Чтобы вы набросились на меня? Или разбили что-нибудь? Бретцель рассказывал про графин.

Это неожиданно задело.

– Вы с ним говорили после того моего визита?

– Александр Карлович многое рассказывал… – произнесла она слишком сладко.

Но я не дала ей получить удовольствие.

– Тогда он, вероятно, упомянул, что стрелять в безоружного человека считается… дурным тоном.

– Вы не безоружны, – ухмыльнулась она. – У вас есть наглость. Иногда этого более чем достаточно.

Ствол дрогнул, но лишь на мгновение. Татьяна уверенно держала оружие и не была похожа на испуганную барышню, впервые взявшую револьвер. Палец лежал вдоль скобы, не на спуске. Так держат люди, которых учили.

Ещё один маленький кусок, вываливающийся из моей версии о запуганной жертве.

– Вы хотели защититься от шантажистов? – осторожно произнесла я. – Поэтому приобрели оружие?

Скулы Татьяны побелели.

– Не произносите слов, смысла которых не понимаете.

– Я ведь слышала ваш разговор…

Вот теперь маска слетела. Не полностью… всего лишь на секунду, но... Зрачки расширились, дыхание сорвалось, револьвер дёрнулся чуть выше.

– Где?

– В переулке. Вы говорили по-английски. Об архиве, о шифрах, обо мне.

– Вы… лжёте…

– The archive is not in the house. Помните?

Татьяна отступила на полшага, будто я ударила её. Потом быстро взяла себя в руки. Подбородок дрогнул и приподнялся, губы растянулись в тонкую линию.

– Значит, это вы…

– Что именно? – переспросила удивлённо.

– Из-за вас он начал торопиться…

– Кто? – Я старалась разговорить её и отвлечь от мысли об оружии.

– Не ваше дело.

– Мужчина из переулка?

Татьяна дёрнулась и чуть ли не зашипела на меня.

– Замолчите.

– Он угрожает вам? – не отставала я.

– Замолчите!

Револьвер дёрнулся в её руке. Я услышала тихий металлический щелчок – взвели курок.

М-да… кажется, перебор. По спине пробежал холодок. Это уже не просто угрозы, она реально боится своих кураторов.

– Татьяна, – медленно выдохнула я, стараясь не двигаться и не вызывать страха резкими движениями. – Вы ведь… не хотите стрелять…

– Откуда вам знать, чего я хочу? – уже более спокойно поинтересовалась девушка, хотя рука с оружием всё ещё была напряжена.

– Потому что вы могли выстрелить сразу, как вошли.

– Вы всё пытаетесь объяснить... – Уголок её рта дрогнул, и девушка усмехнулась. – Каждое движение, каждый вдох. Как будто человек – это задача на бумаге.

– Обычно помогает, – пожала я плечами.

– Моей… матери… не помогло, – зло процедила Татьяна.

– Вы просили её приехать? – тихо уточнила я.

Девушка замерла… этого было достаточно.

– Вы написали Евгении Ивановне, что вам угрожают, – решила продолжить разбираться я. – Она приехала помочь. Думала, что сумеет договориться или напугать ваших… знакомых. Но… они её убили.

– Вы не понимаете... – болезненно процедила Татьяна.

– А теперь требуют архив…

– Вы ничего не знаете… – уже срывалась на нервы девушка.

– Тогда расскажите.

– Вы пришли не слушать… – зло процедила она. – Вы пришли рыться в моём белье.

М-да… кажется, она себя накручивает.

– Я пришла найти способ заставить вас оставить тётушку в покое, – произнесла спокойно и уверенно.

Татьяна вздрогнула, будто не ожидала честности.

– Значит… это доктор подал такую мысль? – нахмурилась Киснемская.

Теперь уже замерла я. Откуда она знает о разговоре с Бырдиным?

Татьяна увидела это и улыбнулась. Медленно, с тёмным удовольствием.

– Ваш дом не так хорошо защищён, как вы думаете.

Шум снизу усилился: кто-то протащил мебель по полу, раздался звон, крик приказчика, женский смех.

Никто не услышит выстрела, а если и услышит – решит, что упало ещё одно зеркало.

– Зачем вы поставили людей следить за нами? – поинтересовалась я.

– Пытаюсь вернуть то, что принадлежит семье, – зло ответила Татьяна.

– Нет, – покачала я головой. – Вы пытаетесь вернуть то, что требуют у вас другие.

– Отдайте сумку! – Её палец приблизился к спуску.

Кажется, время на беседы закончилось. Я медленно сняла сумку с запястья и, подойдя к столу, осторожно положила её туда.

– Отойдите, – властно приказала Киснемская.

Я сделала шаг назад, к двери, планируя сбежать, как появится возможность. Ещё один, ещё… и коснулась лопатками мольберта, он тихо скрипнул.

Татьяна приблизилась, не опуская оружия. Левой рукой потянулась к сумке, и тут за дверью что-то прошуршало. Негромко. Похоже на лёгкое касание подошвы о пол.

Попыталась резко повернуться, но кто-то схватил меня сзади. Локоть стиснул горло, а в нос ударил запах табака, пота и какого-то дрянного одеколона. Я дёрнулась, рванула плечом, попробовала ударить затылком – поздно.

И тут неожиданно тяжёлый предмет обрушился мне на голову. Белая вспышка затмила сознание. Пол качнулся. Последнее, что я увидела, – лицо Татьяны. Бледное, растерянное. Она опустила револьвер и шагнула вперёд, будто хотела остановить удар.

– Я же велела не…

Мир погас раньше, чем она закончила.

В сознание я возвращалась кусками. Сначала звук: колёса, ровный дребезг, глухие удары по выбоинам, скрип рессор. Где-то совсем рядом тяжело дышала лошадь. Пахло пылью, табаком и нагретым войлоком.

Потом боль: затылок раскалывался, во рту стоял металлический привкус. Шея затекла, руки не двигались.

Я еле-еле открыла глаза. Темнота оказалась не полной. Сквозь узкое окно пролётки пробивался сероватый вечерний свет. Меня уложили на сиденье боком. Запястья связаны за спиной, верёвка врезалась в кожу. Лодыжки тоже стянуты. Во рту кляпа не было – значит, или не боялись крика, или знали, что шум колёс всё заглушит.

Напротив сидела Татьяна. Снова в шляпке, перчатки надеты. Револьвер лежал у неё на коленях, прикрытый складкой плаща. Лицо в полумраке казалось серым.

На месте кучера, за тонкой перегородкой, слышался мужской кашель.

Тот самый мужчина или другой?

Я попыталась приподняться. Пролётка подпрыгнула на яме, плечо ударилось о стенку. Из глаз брызнули искры.

– Лежите, – тихо бросила Татьяна. – Блевать вам сейчас ни к чему.

– Как заботливо. – Язык у меня еле ворочался. – Похитить, связать, но беречь от последствий сотрясения.

Она поморщилась.

– Это вышло грубее, чем я хотела…

– Конечно. Вы ведь собирались лишь вежливо пригласить меня на прогулку под дулом револьвера.

Татьяна наклонилась вперёд. Пролётка качнулась, по крыше зашуршали ветки – мы ехали уже не по городской улице. Дорога стала мягче, пахло травой, сырой землёй и рекой.

– Где бумаги? – строго спросила она.

– В безопасности, – улыбнулась я в ответ. – Я вам уже говорила.

– У Бретцеля? – ласково поинтересовалась Киснемская.

Я промолчала, а Татьяна так резко сжала рукоять револьвера, что кожа перчатки скрипнула.

– Он всё увёз в Петербург? – вновь задала она вопрос.

– Вы ведь всё знаете, – ответила устало. – Ваши соглядатаи хорошо делали своё дело. Зачем спрашивать?

– Потому что мне нужен ответ! – голос девушки сорвался.

В перегородку тут же постучали костяшками – один раз.

Предупреждение?

Татьяна замолчала, и её скулы побелели. Потом она медленно выдохнула через нос, возвращая голосу ровность.

– Послушайте меня, Ольга Алексеевна. У вас ещё… есть возможность… выйти из этой истории… живой.

– Какая щедрость… – я даже хмыкнула от удивления.

– Перестаньте острить! – возмутилась девушка.

– А что мне остаётся? – поинтересовалась раздражённо. – Плакать неудобно – руки связаны.

Она подалась ближе, и на меня пахнуло пылью, лавандой и пороховым маслом.

– Вы передадите им, что бумаги нужно вернуть. Все: тетради, таблицы, письма. Ничего не прятать.

– Кому – им? – неподдельно удивилась я.

– Бретцелю… Рудневу… Кому угодно, – пожала плечами Киснемская.

– И как я это сделаю? – даже заморгала от удивления. – Вы отпустите меня к надворному советнику с вашим поклоном?

Татьяна смотрела на меня так долго, что стало ясно: точного плана у неё нет. Есть страх... и приказ. Отчаянная необходимость добыть документы. А дальше – пустота.

– Вы… напишете… – наконец выдохнула она. – Тётушке… или лучше приставу. Укажете место обмена…

– Все бумаги уже в столице… – устало выдохнула я.

На лице Татьяны что-то дрогнуло.

– Вы лжёте…

– Господи, да осознайте наконец… – выдохнула устало.

– Он не мог увезти всё, – задумалась Татьяна.

– Вы уверены? – поинтересовалась я удивлённо.

Она резко отвернулась к окну. За стеклом скользили тёмные кусты. Где-то вдали кричала птица, одиноко и хрипло.

– Вы не понимаете, – прошептала Киснемская. – Если документы не вернуть… они… убьют ещё людей.

– Вас? – уточнила, нахмурившись.

Плечи девушки раздражённо застыли.

– Тётушку? – спросила, еле сдерживая стон.

Татьяна закрыла глаза.

Вот оно… вот к чему всё сведётся...

– Они угрожают Ираиде Степановне? – произнесла, стараясь сохранить спокойствие.

– Замолчите… – процедила девушка.

– Потому вы пригласили её за вещами? – Во мне волнами поднималась злость. – Хотели проверить, знает ли она о сундуках?

– Я велела замолчать, – раздражённо отметила Киснемская.

– Что вы ей сказали? – сорвалась я на крик.

Татьяна резко открыла глаза. Револьвер поднялся, и ствол остановился у моего лица – чёрная маленькая дыра оказалась прямо напротив глаз. Нелепая и оттого особенно страшная.

– Ещё слово… – процедила девушка.

Я спокойно посмотрела ей в глаза, отведя взгляд от револьвера.

– Вы уже потеряли из-за них мать… – произнесла медленно. – И теперь помогаете тем же людям угрожать старой женщине…

Палец на спуске дрогнул.

– Я пытаюсь спасти всех, кого ещё можно… – ответила она тихо.

– Похищая меня? – Я не сдержалась от злого смешка.

– Вы не оставили выбора! – вызверилась Татьяна.

– Выбор есть всегда, – ответила я сухо. – Просто… иногда… оба варианта достаточно… мерзкие. Это жизнь.

Пролётка резко свернула, и меня отбросило к стенке. Верёвка так полоснула по запястьям, что ладони онемели.

Татьяна опустила оружие, но не убрала.

– У вас время до утра, – выдохнула она. Голос стал совсем тихим, почти пустым. – Вы напишите своей тёте, чтобы она умоляла полицию вернуть бумаги. Иначе…

– Иначе что? – Меня от отчаяния уже пробивало на смех.

В перегородку снова постучали, на этот раз дважды. Татьяна вздрогнула.

Я поняла: угрозу представляет не она. Она только передаёт.

– Иначе, – губы Татьяны едва шевельнулись, – вас не найдут.

Пролётка покатилась дальше, унося нас от города. За окном сгущался июльский вечер. Пахло рекой, травой и пылью. Верёвка впивалась в руки, затылок горел, перед глазами то темнело, то прояснялось. А я смотрела на женщину напротив и впервые думала не о том, виновна ли Татьяна в смерти матери.

Я думала о другом… Почему они пытаются вернуть бумаги, даже зная, что те, наверняка, уже уехали в столицу? И сколько времени у меня осталось, чтобы это выяснить?