Глава 31

Пролётка свернула ещё раз, и меня бросило плечом на стенку. Деревянный выступ больно впился под лопатку. Верёвка на запястьях затянулась сильнее, пальцы отозвались тупым покалыванием. Я дёрнула руками, скорее проверяя, осталось ли в них вообще кровообращение, чем надеясь освободиться. Узлы были завязаны умело.

За окном уже почти стемнело. Кусты слились в чёрную стену, над дорогой клочьями висела пыль. Внутри пахло конским потом, оружейным маслом и духами Татьяны – лёгким травяным ароматом с примесью лаванды. Прежде этот запах казался мне частью её безукоризненного стиля. Теперь от него подступала тошнота.

Татьяна сидела напротив, сжимая револьвер обеими руками. На каждой выбоине металл тихо постукивал о пуговицу её перчаток. Пока не целилась. И на том спасибо.

Мужчина за перегородкой кашлянул. Сухо. Один раз. Татьяна сразу вскинула голову.

Вот и ответ. Не я здесь была главной пленницей.

– Куда мы едем? – Язык всё ещё плохо слушался, во рту стоял вкус железа.

– Скоро увидите. – Голос Татьяны звучал ровно, но левая щека мелко дрожала. Она прикусила её изнутри – я заметила, как на мгновение напряглась линия челюсти.

– Не люблю сюрпризы.

– Зато любите вмешиваться, куда вас не просят.

– Да. Скверная привычка.

Пролётка замедлилась. Под колёсами вместо сухой дороги захлюпала грязь. В окно потянуло водой, тиной, сырой травой. Значит, мы приблизились к реке.

Я попыталась вспомнить дорогу. Сколько поворотов? Был ли ещё один деревянный мост? Звенели ли колокола где-то рядом? В какой момент исчез городской гул?

Голова пульсировала так, что мысли расползались. После удара нельзя полагаться на память, особенно если перед глазами то и дело вспыхивают белые пятна, а желудок раскачивается вместе с пролёткой. Но что-то я всё же отмечала: сначала мостовая, потом пыльная дорога. Один короткий деревянный мост – по звуку досок под колёсами. Потом долго вдоль воды. Теперь грязь и запах старых брёвен. Складские постройки? Пристань? Заброшенная мельница?

Пролётка остановилась, и лошадь тяжело выдохнула. Снаружи скрипнула ступенька, затем дверца распахнулась, и в лицо ударил влажный вечерний воздух.

На фоне бледного неба показался тот самый худой мужчина из переулка. Лицо теперь было видно лучше: узкое, обветренное, лет сорока пяти. Светлые бакенбарды, глубоко посаженные глаза, тонкий нос. Сюртук тот же – потёртый, но приличный, почти незаметный. Такие люди не запоминаются в толпе, именно потому их и выбирают для грязной работы.

– Её следует вынести, – заявил незнакомец по-русски.

Говорил чисто, но слишком твёрдо выговаривал некоторые согласные. Иностранец? Или человек, много лет проживший вне России?

– Не нужно, она может идти. – Татьяна отвела взгляд.

– Вы уверены?

– Выйду сама, – процедила я и попыталась сесть.

Мир тут же качнулся, желудок свело, перед глазами потемнело. Пришлось прикусить губу, чтобы не застонать.

– Вот видите, мисс Киснемская, – усмехнулся мужчина. – Иногда удар по голове полезнее долгих уговоров.

– Вы действовали слишком грубо, – резко повернулась к нему Татьяна.

– Она жива, – пожал плечами мужчина.

– Мы договаривались иначе.

– Вы много о чём договаривались.

Он потянулся ко мне. Я попробовала ударить ногой, но связанные лодыжки позволили только нелепо дёрнуться. Мужчина схватил меня под мышки, вытащил из пролётки и практически уронил на землю. Колени подогнулись, влажная трава почти коснулась лица. Запах тины стал сильнее, где-то совсем рядом плеснула вода, в камышах коротко вскрикнула птица.

Татьяна подхватила меня с другой стороны. Её пальцы вцепились в мою руку, холодные даже через ткань перчаток.

– Стойте ровно, – выдохнула она мне в висок.

– Вы уж определитесь. Похищаете вы меня или поддерживаете.

– Замолчите.

– С удовольствием. Только развяжите руки.

Она дёрнула меня вперёд, туда, где оказалось старое деревянное строение – амбар или склад. Крыша просела, часть досок почернела от сырости. Одно окно заколочено, второе смотрело пустым тёмным проёмом. У стены лежали гнилые бочки, заросшие крапивой. На двери висел замок, но мужчина открыл его своим ключом.

Внутри пахло плесенью, мокрой тканью, мукой и мышами. Мужчина зажёг керосиновую лампу. Огонёк под стеклом закоптил, бросая на стены длинные, рваные тени. В дальнем углу стоял старый стол, два стула. На полу валялись мешки, ржавая цепь. В противоположном углу обнаружилась солома, смешанная с песком и птичьим помётом.

Меня усадили на стул. Верёвку, стягивающую лодыжки, привязали к перекладине, а руки остались за спиной. Незнакомец проверил узлы, потянул – пальцы обожгло.

– Где бумаги? – спросил он без вступления.

– Добрый вечер и вам. – Я посмотрела на него как на идиота.

В ответ он просто схватил меня за волосы у затылка и потянул назад. В голове вспыхнула боль, к горлу подступила тошнота.

– Где архив?

– Да в Петербурге же, сколько можно повторять, вы что, с первого раза не поняли?

Он отпустил так резко, что подбородок упал на грудь.

– Вы можете лгать.

– А вы надеялись, что Бретцель оставит государственные бумаги у нас с тётушкой под подушкой?

Татьяна вздрогнула и посмотрела на мужчину. Тот промолчал, только ноздри слегка раздулись.

– Часть могла остаться здесь, – процедил незнакомец. – Думаю, письма не стали бы увозить. Скорее всего, схватились за шифры и таблицы, остальное сочли неважным.

– Всё забрали, – на всякий случай уточнила я.

– Кто это видел?

– Пристав, городовые… даже Феня с кочергой.

На имени кухарки уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Вам весело? – хмуро спросил он.

– Нет. Просто вы очень стараетесь казаться страшнее, чем есть. – Меня, кажется, несло на адреналине. Ясно же, что в живых такого свидетеля, как я, не оставят.

– Ольга, не надо, – закрыла глаза Татьяна.

– Что не надо? Раздражать похитителя? Поздновато.

Мужчина подошёл к столу, снял перчатки и аккуратно положил рядом с лампой. Руки у него оказались тонкие, почти аристократические. На правом мизинце – едва заметный белый рубец.

– Вы напишете надворному советнику Бретцелю.

– Куда? В Петербург? Вы понимаете, сколько нужно будет ждать ответа?

– Он вернулся.

Я вскинула голову. Боль тут же прошила затылок, но важнее было другое.

– Откуда вы знаете?

– Вокзал под круглосуточным контролем. – Он произнёс это равнодушно, будто речь шла о погоде.

Татьяна отвернулась. Вот, значит, как… Бретцель вернулся… и не пришёл к нам. Глупая, совершенно неуместная мысль кольнула сильнее, чем должна была.

Незнакомец вытащил из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш.

– Вы напишете, что находитесь у друзей за городом. Что нашли случайно ещё один пакет и желаете лично передать его Александру. Но, беспокоясь о безопасности, уехали. Укажете место.

– Думаете, он приедет? Легче послать городового, – удивилась я подобному предположению.

– Вы попросите, чтобы приехал он сам, лично.

– А он, конечно, послушается. Бретцель же известен удивительной покорностью.

Мужчина медленно наклонился. Лицо оказалось совсем близко. От него пахло дешёвым табаком, мятными пастилками и потом.

– Он приедет, если поймёт, что иначе вы умрёте.

– Теперь звучит убедительнее… мне так и написать: «Приезжайте, иначе меня убьют друзья»?

– Довольно. – Татьяна со всего размаха стукнула револьвером об стол. Лампа дрогнула, стекло звякнуло, тени метнулись по стенам. – Мы не договаривались о подобном.

– Мы также не договаривались, что архив достанется полиции, – выпрямился мужчина.

– Значит, попробуем получить их у Бретцеля.

– И чем вы его мотивируете?

Татьяна не ответила. Незнакомец натянул перчатки обратно, палец за пальцем, не спеша.

– Получается, как я и говорил, нам лучше захватить надворного советника.

– Нет!

– Мисс Киснемская…

– Нет, Гардинг! – она произнесла имя так привычно, что мужчина замер.

Татьяна поняла, что сказала лишнее, и сжала губы.

Мистер Гардинг… Что ж, уже что-то.

– Вы обещали, – продолжила Татьяна тише. Плечи её поднялись, дыхание стало частым. – Оставшиеся бумаги обменяют на её жизнь. Таков был уговор.

– Ваша… мать… тоже любила выдвигать условия.

Татьяна побелела, кровь буквально отхлынула от её лица, даже губы стали серыми.

– Это вы убили Евгению Ивановну? – Я смотрела то на неё, то на Гардинга.

– Не лезьте не в своё дело! – Мужчина медленно повернул голову.

– Она угрожала вам, и вы решили избавиться? Так?

– Ольга, замолчите. – Татьяна схватила револьвер, но направила не на меня, а куда-то в пол.

– Вы ведь знаете, что это он.

– Замолчите!

– Знаете... и всё равно привели меня к нему.

Татьяна шагнула вперёд, револьвер дрожал в её руке:

– Я пытаюсь не допустить лишних жертв… но вы всё время лезете, цепляетесь за каждую мелочь. Если бы не вы, всё давно бы закончилось, и они бы не угрожали а...

При последних словах она сорвалась на крик. Гардинг резко поднял руку, и Татьяна тут же замолчала. Вся её власть заканчивается при одном коротком жесте этого человека, и она превращается в перепуганную девочку... правда, с револьвером.

– Пишите. – Он пододвинул лист.

– Развяжите руки, – выдохнула я.

Гардинг вынул нож, и лезвие блеснуло в свете лампы. Он шагнул за мою спину и перерезал верёвку на правом запястье, оставив левую руку привязанной к стулу.

Кровь сразу хлынула обратно в пальцы. Боль оказалась такой резкой, что я зажмурилась. Кожу будто прокалывали сотни горячих игл.

На стол положили карандаш. Я взяла его непослушными пальцами.

– Что писать?

– Что я продиктовал.

– Александр Карлович сразу поймёт, что тут что-то не так.

– Почему?

Я посмотрела на Гардинга.

– Потому что он никуда не поедет, даже по моей просьбе. Скорее всего, сюда пришлют Руднева с несколькими городовыми.

Татьяна издала странный звук – то ли смешок, то ли всхлип. Гардинг же не улыбнулся.

– Пишите.

Я наклонилась над листом. Пальцы дрожали, буквы выходили кривые. В голове шумело. Нужно было подать знак. Что-нибудь, что Бретцель поймёт, но не слишком явное. Что не заметит Гардинг.

Но что? Сослаться на Дюпена? Написать нелепо вежливо? Упомянуть тётушку не тем именем?

Я успела вывести лишь: «Милостивый государь Александр Карлович…», когда снаружи хрустнула ветка. Гардинг мгновенно повернулся к двери. Татьяна подняла оружие. Все замерли.

Ночь за стенами амбара жила своей жизнью. Пахло рекой, травой, сырой землёй. Где-то далеко лаяла собака. Потом раздался одинокий плеск. И… ничего.

Гардинг снова посмотрел на меня:

– Продолжайте.

– Нет. – Я опустила карандаш.

– Что «нет»?

– Не буду.

Он шагнул ко мне.

– Вы не в том положении, чтобы…

– Бумаги уже в Петербурге, я твержу вам об этом уже давно. Даже если Бретцель приехал, интересующих вас шифров у него не будет. А когда он поймёт, что вы меня похитили, торговаться не станет – я не настолько важная шишка. Он обложит этот сарай людьми и возьмёт вас.

– Вы очень высокого мнения о нём… – усмехнулся Гардинг.

– Нет. Просто он отвратительно упрям.

– В этом мы похожи… – прозвучало от двери.

Я перестала дышать. В проёме стоял Александр Карлович. Не знаю, как он вошёл так тихо. Дверь за его спиной была приоткрыта, в щель тянулся бледный лунный свет. Дорожный сюртук Бретцеля был покрыт пылью, ворот расстёгнут, волосы прилипли к вискам. В правой руке надворный советник держал револьвер, ствол смотрел прямо на Гардинга.

– Отойдите от барышни, – отрывисто бросил Бретцель.

У меня внутри что-то оборвалось и тут же снова натянулось до боли.

– Александр Карлович… – первой пришла в себя Татьяна и будто потянулась к нему.

– Бросьте оружие на пол, Татьяна Анатольевна.

Она не послушалась, но Бретцель даже не взглянул в её сторону, всё внимание отдавая Гардингу.

– Я сказал: отойдите, – повторил он, не сводя с мужчины глаз.

Тот медленно поднял руки, но улыбнулся.

– Надворный советник... Как своевременно…

– Сам удивляюсь.

– Вы один?

– Разумеется. Я же столичный чиновник. Мы, по вашему мнению, все тщеславны и глупы.

– Бумаги у вас? – скользнул взглядом к двери Гардинг.

– Часть. – Он небрежно коснулся левой рукой кожаного портфеля на боку.

– Покажите.

– Сначала освободите Ольгу Алексеевну.

– Нет.

– Тогда нам не о чем говорить.

– Мы хотим получить оставшиеся бумаги, скорее всего, письма и второстепенные документы остались в Рязани, – процедил он. – Вы передадите их нам и после этого получите женщину.

– Живую?

– Если будете разумны.

– Вы уже убили одну женщину, с которой договаривались.

– Осторожнее с обвинениями… – перестал улыбаться Гардинг.

– Евгения Ивановна отказалась сотрудничать – и через несколько часов её нашли мёртвой. В комнате остался след вещества, которое ваши люди уже использовали прежде – в Вене. Неаккуратно.

Я посмотрела на Бретцеля. Он блефовал или действительно привёз из Петербурга результаты? По лицу не понять: глаза сухие, холодные, голос ровный. Но пыль на сапогах и разорванный манжет выдавали: сюда он добирался, не подготовившись заранее. Он гнался.

Татьяна стояла сбоку, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Револьвер в её руке опустился, но палец оставался на спуске.

– Александр Карлович, – на выдохе проговорила Татьяна. – Отдайте ему бумаги. Прошу.

В этот момент рука англичанина метнулась под сюртук, а Бретцель вскинул револьвер.