Глава 33

Температуру мерили огромным тридцатисантиметровым градусником – минут двадцать пришлось держать его под мышкой, чтобы получить точные цифры. Пришедший утром доктор с гордостью вытащил из чемоданчика уменьшенную копию градусника, всего пятнадцать сантиметров в длину, и назвал новинку прибором Албатта. Ещё Бырдин велел следить за дыханием, менять компресс, поить водой маленькими глотками и сразу звать его, если начнётся кровотечение.

Феня устроилась в соседней комнате. Тётушка молилась перед образами. Матрёнка без конца таскала то воду, то свечи, то совершенно ненужные полотенца, лишь бы не сидеть без дела.

А я оставалась у постели. Ближе к рассвету Александр Карлович пришёл в себя окончательно. Открыл глаза, медленно оглядел потолок, шкаф, занавески. Потом перевёл взгляд на меня.

– Где я?

– У нас.

– Почему?

– Потому что Бырдин решил, что здесь ближе и чище.

– А вы?

– А я решила, что спорить с доктором выше моих сил.

Я смочила ткань в тазу: вода была прохладной, приятно холодила пальцы. За окном занималось серое утро, пахло росой и нагретой за ночь землёй.

– Как вы там оказались? – спросила я, прикладывая компресс к его лбу. – И не говорите опять «потом». Потом наступило.

– Руднев прислал телеграмму. – Александр Карлович поморщился от холода.

– В Петербург? – замерла я.

– Да. Сообщил, что возле вашего дома замечены неизвестные. Люди меняются, наблюдают за окнами, за входящими, за прислугой.

– И… что вы сделали?

– Ответил Рудневу. Велел пустить слух, будто из дома Осиповых вывезли особо важные документы и всё уже отправлено в Петербург.

– Чтобы они ринулись за вами.

– Именно.

Он говорил медленно, с паузами. Голос осип, губы пересохли. Я поднесла стакан. Александр Карлович сделал несколько глотков, здоровой рукой придерживая моё запястье. Пальцы были горячими.

– Я полагал, – продолжил Бретцель, откинувшись на подушку, – что людям, ищущим архив, больше незачем преследовать вас. Раз документы вывезены, следовало переключиться на столицу. Выйти на меня, попробовать узнать, что именно попало в руки властей.

– Логично.

– Да. Потому следующая телеграмма мне не понравилась.

– Что… слежка не прекратилась...

– Усилилась. – На скулах у него проступили жёсткие тени. – Возле дома стали появляться новые люди. Потом Руднев сообщил о визите Татьяны. О ссоре, требованиях вернуть бумаги и угрозе судом.

– Вы волновались? – Я поправила компресс, и пальцы вдруг сделались неловкими.

Он посмотрел на меня из-под полуопущенных век.

– Я понял, что мы неверно оценили цель.

– То есть?

– Если шифры ушли в Петербург, а слежка за вами не прекращается, значит, либо они не поверили слуху, либо искали не весь архив, а что-то конкретное. Отдельный документ. Ключ. Таблицу. Записку. Возможно, вещь, о существовании которой мы пока даже не знаем.

– И они решили, что эта вещь осталась у нас.

– Или что вы знаете, где она.

В комнате стало слишком тихо. Только вода капнула с ткани обратно в таз. Одна капля. Вторая.

– Вы поэтому вернулись?

– Да.

– Когда?

– За день до похищения.

– Вы были в Рязани целые сутки? – Я резко подняла голову.

– Почти.

– И не пришли?

– Я занимался делом. – Александр Карлович чуть приподнял бровь.

– Разумеется.

– Не начинайте.

– Даже не думала.

– Лжёте.

Я выжала ткань сильнее, чем требовалось, и вода тонкой струйкой потекла между пальцев.

– И что вы всё-таки делали?

– Встретился с Рудневым, проверил его донесения, потребовал усилить наблюдение за Татьяной.

– Так за ней следили?

– Недостаточно. – Он скривился, когда я осторожно поправила край повязки. – В доме распродажа: покупатели, оценщики, слуги, грузчики, посредники. Люди входят и выходят десятками. У пристава не хватает людей, чтобы приставить человека к каждому лакею и к каждой старухе, торгующейся за кресло.

– А Гардинг вошёл под видом одного из них?

– Скорее всего.

– Или давно находился в доме.

– Возможно… – Александр Карлович прикрыл глаза. Я уже потянулась коснуться его щеки, но он тут же выдохнул: – Не бейте. Не сплю.

– Запомнили. – Я вспыхнула.

– Такое трудно забыть.

– И как вы узнали о похищении?

– Мне сообщили, что вас видели входящей в дом Киснемских. – У него под веками что-то дрогнуло.

– Кто? – Я замерла с тканью в руке.

– Человек Руднева. Он следил за домом с противоположной стороны улицы.

– И вы, конечно… возмутились…

– Я поехал туда, – продолжил он. – Сразу.

– Чтобы меня… арестовать?

– Чтобы вытащить вас из дома раньше, чем вы наделаете глупостей.

– Я ничего не разрушила.

– Только потому, что не успели.

– И вошли через главный вход?

– Нет. – Уголок рта дёрнулся. – Через главный вход за мной потянулось бы полгорода. После всех слухов ваше присутствие в доме Татьяны, а следом ещё и мой визит – кумушкам хватило бы пищи до самого Рождества.

– Как предусмотрительно…

– Потому я велел извозчику остановиться за углом и пошёл к чёрному ходу. – Он замолчал, дыхание стало глубже, пальцы сжали простыню. – У боковых ворот я нашёл закрытую пролётку, – наконец проговорил Бретцель. – Один человек придерживал дверцу. Второй выносил женщину.

– Меня.

– Сначала лица не видел, вы, видимо, были без сознания. Голова откинулась, когда вас укладывали внутрь, тогда и узнал. – Голос его звучал ровно, но здоровая рука на одеяле сжалась в кулак. – Полицейский, наблюдавший за домом, был неподалёку. Я взял его с собой. У ворот крутился мальчишка – послал в участок с запиской для Руднева. Велел поднимать людей и ехать следом.

– А дальше?

– Пошёл к извозчику. Хорошо, что не отпустил.

– Вы гнались за ними через весь город? – Я смотрела на него не мигая.

– Не один, со мной был полицейский. – Он помолчал, потом устало выдохнул: – По дороге я несколько раз посылал назад встреченных мальчишек.

– Зачем?

– Показывать Рудневу путь. Первый – у поворота за заставой. Второй – возле моста. Третий – у дороги к складам. Каждому давал монету и велел ждать пристава или полицейскую бричку, а потом указывать, куда мы свернули.

– Поэтому Руднев нас нашёл.

– Поэтому.

– А полицейский, который был с вами?

– На последней развилке я отправил его обратно. Дорога там расходилась к пристани и старым складам. Сверни Руднев не туда – потеряли бы время. Полицейский должен был дождаться подмоги и привести всех на место.

– А вы зачем действовали в одиночку? Могли их подождать.

– Не мог.

Снова коротко, без оправданий. У меня под рёбрами что-то болезненно сжалось. Я опустила ткань в воду – в тазу дрогнуло отражение окна.

– Почему полиция вошла так незаметно? – спросила я тише. – Я услышала их только после выстрела.

– Из-за огня и драки. Гардинг разбил лампу, вы кричали, Татьяна тоже. Доски трещали. Мы не услышали ни лошадей, ни людей. Руднев потом сказал, что подоспел в тот момент, когда из-под крыши уже шёл дым.

– Значит, если бы Гардинг не устроил пожар…

– То точно бы понял, что прибыла полиция.

Я снова приложила холодную ткань к его лбу, на этот раз осторожнее.

– Вы должны были дождаться подмоги.

– Вы были внутри с убийцей.

– Вы могли погибнуть.

– Но не погиб.

– Пуля прошла в двух пальцах от лёгкого.

– Бырдин уже сообщил. Очень выразительно.

– А если бы Татьяна целилась чуть левее?

– Она целилась в вас.

– Это не ответ.

Он отвернулся к окну. Рассвет уже выбелил занавеску, на подоконнике дрожал солнечный квадрат. С улицы донёсся скрип метлы, потом кашель городового. Дом просыпался, а мы говорили так тихо, будто боялись потревожить кого-то за стеной.

– Другого ответа у меня нет, – наконец выговорил Бретцель.

Я смотрела на резкую линию его профиля, на запёкшуюся кровь у губы, на тени под глазами. Он был злой, больной, вымотанный до предела – и явно не собирался признавать, что полез под пулю вовсе не ради архива.

– Хорошо, – произнесла я, поправляя одеяло. – Тогда в следующий раз, когда я полезу в дом к вооружённой подозреваемой, дождусь вас.

– Следующего раза не будет! – Он резко повернул голову.

– Вот это уже похоже на вас.

– Ольга Алексеевна…

– Лежите. Бырдин велел вам покой.

– А вам он что велел?

– Ухаживать за раненым.

– А не изводить?

– Этого не уточнял.

Уголок его рта дрогнул. Улыбка вышла слабая, болезненная, но живая.

Через несколько минут веки Александра Карловича снова опустились. Я подождала, проверила пульс – ровный, чуть учащённый из-за жара, но не опасный. Повязка оставалась чистой.