Глава 34

Александр Карлович прожил в нашем доме почти две недели. Первые три дня – как раненый. Следующие четыре – как больной, который уже способен спорить с доктором, но ещё недостаточно крепок, чтобы выиграть спор. Всё остальное время Бретцель вёл себя как человек, случайно оказавшийся в чужом доме и решивший, что раз уж судьба совершила такую оплошность, стоит извлечь из неё хоть какую-нибудь пользу.

Он быстро обжился. Слишком быстро, по мнению тётушки. Комната покойного Николая Петровича перестала казаться нежилой. На спинке кресла появился тёмный сюртук Александра Карловича. На столике у кровати – часы, очки для чтения, две папки, карандаш, несколько записок от Руднева и чашка, которую Феня всякий раз уносила с таким видом, будто лично спасала фарфор от тотального уничтожения.

Бретцель рано начал вставать, хотя Бырдин велел лежать. Сначала просто садился в постели, бледный, со сжатыми зубами, и требовал бумаги. Потом стал перемещаться в кресло у окна. Ещё через несколько дней вышел в столовую к вечернему чаю, придерживая раненую руку у груди и делая вид, что никакой слабости нет.

Слабость, однако, была. После нескольких шагов лицо надворного советника серело, под глазами залегали тени, а на виске выступал пот. Но стоило мне предложить вернуться в постель, как взгляд Александра Карловича делался таким ледяным, будто я покушалась не на здоровье, а на государственный строй.

– Вы еле стоите, – сказала я, когда он в первый раз появился в столовой.

Бретцель опустился на стул слишком осторожно, но тут же поправил манжету и выпрямил спину.

– Зато сижу превосходно.

– Сейчас упадёте носом в чашку.

– Тогда вы наконец получите возможность всласть надо мной потешаться.

Феня внесла пирог и грохнула блюдом о стол.

– Никто у меня в пирог падать не будет. Только испекла.

– Вот видите. – Александр Карлович кивнул в сторону кухарки. – Здесь уважают больного.

– Здесь уважают выпечку, – отрезала Феня, подсовывая ему самый большой кусок. – А вы ешьте. Кожа да кости, ещё и простреленные.

После этого надворный советник стал выходить к чаю каждый вечер. Разумеется, исключительно ради укрепления здоровья. Во всяком случае, именно так он это объяснял.

Феня пекла расстегаи, ватрушки, пироги с яблоками, маковые рулеты и какие-то маленькие круглые булочки, которые на языке просто таяли, оставляя вкус масла и корицы. Александр Карлович сначала ел с вежливой сдержанностью, но быстро перестал притворяться.

– Ещё одну, – негромко просил Бретцель, подвигая тарелку.

Феня расцветала, хотя тут же хмурила брови.

– Одну. Доктор жирного много не велел.

– Платон Аристархович ничего не говорил о количестве булочек.

– А я говорю.

– Ваше слово, Феокла, несомненно, выше медицинского.

– Вот. Умный человек.

Ираида Степановна при этом поджимала губы, а я прятала улыбку в чашке. Тётушка Александра Карловича не то чтобы недолюбливала. Нет. Надворный советник вёл себя учтиво: вставал при её появлении, даже когда плечо ещё болело так, что губы белели, подавал шаль, если вечер становился прохладнее, слушал воспоминания о Николае Петровиче, не заглядывая в бумаги и не изображая занятость. Однажды починил заедающий замок старого бюро – одной рукой, с помощью Фениной шпильки и таких выражений, что Матрёнка потом весь вечер краснела.

И всё же тётушка настораживалась всякий раз, когда мы с Бретцелем начинали спорить. То есть почти ежедневно. Особенно после того, как жар у него спал и Александр Карлович окончательно вспомнил, что является мужчиной, чиновником и человеком, привыкшим оставлять последнее слово за собой.

– Вы не должны были входить в дом Киснемских одна, – начал он как-то за вечерним чаем.

– Мы это уже обсуждали.

– Недостаточно.

– Для кого?

– Для вас. – Александр Карлович медленно положил ложку на блюдце, но металл всё равно звякнул о фарфор.

Честно говоря, я была с ним полностью согласна. Теперь, после всего произошедшего, я и сама понимала, что поступила совершенно непрофессионально, и костерила себя на чём свет стоит. Но тогда, ослабленная и физически, и морально – Бырдин так и не признал меня годной к работе, и я всё ещё считалась больной, – думала только об одном: не дай бог что-то случится с тётушкой. Ведь на тот момент она была единственным по-настоящему родным мне человеком (всего лишь этому телу, но не суть). Да, где-то в Тобольске оставался ещё Алексей Степанович, но эмоционально он не значил для меня столько же, сколько Ираида Степановна.

Мать, к которой я в той, прежней жизни относилась довольно снисходительно, осталась в другом времени, а вот к тётушке я привязалась так, будто она мне и правда родная. И мысль о том, что могу её потерять, отключала всякую рациональность. Я прекрасно понимала: лучше подождать, соваться в дом к Киснемским не стоит. Но осознание того, как губительно это ожидание сказывается на Ираиде Степановне, напрочь отбивало у меня способность мыслить логически.

По сути, обычный трюк мошенников – и я на него попалась. Признаваться в этом Бретцелю я, конечно, не собиралась и вместо этого азартно возмущалась:

– Тогда обсуждайте сами с собой. Вы отличный собеседник, всегда согласны с собственным мнением.

– В следующий раз Руднев получит распоряжение запирать вас при первом приступе любопытства.

– Очень удобно. Вы сможете приходить на допросы, а Феня станет носить вам туда булочки.

– Мне – станет, – невозмутимо соглашался он. – Вам, вероятно, нет.

– Ага, как же, – вмешивалась Феня из кухни. – Я барышню одну голодную оставлю, а ему, видите ли, булочки понесу. Размечтался.

После таких разговоров Ираида Степановна складывала салфетку всё ровнее и ровнее, пока та не превращалась в тонкую белую полоску.

– Ольга, душа моя, – наконец не выдерживала тётушка, – может быть, хотя бы за столом обойдёмся без уголовных угроз?

– Это Александр Карлович начал.

– Она полезла в дом к вооружённой женщине, – сухо напоминал Бретцель.

– Вы полезли следом.

– Я исполнял обязанности.

– Очень удачно исполнили. До сих пор рука в перевязи.

Тогда тётушка закрывала глаза и тихо, почти беззвучно выдыхала:

– Господи, дай мне терпения.

Соседи тем временем терпения не просили – они собирали сведения.

Ведь Бырдин приходил почти каждый день. Иногда утром, иногда к вечеру, порой дважды – если ему не нравилась температура или рана начинала краснеть. Доктор входил через парадную дверь, громко требовал горячей воды, ругался на июльскую пыль, на пациентов, на жару и на мужчин, которые считают пулевое ранение мелким неудобством. Улица всё видела. Поначалу соседки решили, что снова слегла Ираида Степановна, и к калитке потянулись служанки.

– От Анны Васильевны узнать, как здоровье барыни…

– От Прасковьи Фоминичны передали малиновое варенье и велели спросить, нет ли жара…

– Госпожа Ракитина интересуются, принимает ли Ираида Степановна посетителей…

Тётушка посетителей не принимала, зато сама выходила гулять. Через вечер Ираида Степановна облачалась в светлое платье, надевала шляпку, брала меня под руку и отправлялась по улице с таким видом, будто главной целью прогулки было не подышать воздухом, а лично опровергнуть слух о собственной близкой кончине.

Соседки смотрели из окон. Тётушка здоровалась – очень мило, очень достойно – и возвращалась домой под взглядами людей, которые уже совсем перестали понимать, кого в таком случае лечит Бырдин.

От этого слухов становилось только больше. Тем более что к дому постоянно приезжали полицейские: то Руднев, то письмоводитель из участка, то незнакомый мне чин с жёлтым портфелем, то городовой с запечатанным пакетом, дожидающийся ответа.

Иногда люди входили через переднюю дверь, иногда – с чёрного хода. Порой задерживались на четверть часа, а порой сидели в комнате Александра Карловича до позднего вечера. Из-за закрытой двери доносились приглушённые голоса, скрип перьев, шорох бумаг.

В середине августа Бырдин наконец объявил Александра Карловича достаточно здоровым, чтобы покинуть наш дом.

– Не здоровым, – уточнил доктор, застёгивая саквояж. – Достаточно живым. Руку не нагружать. Верхом не ездить. В драки не лезть. Раной ничего не заслонять.

– Последнее особенно трудно обещать, – покосился на меня Бретцель.

Съехал Александр Карлович ночью – видимо, не хотел давать соседям повод увидеть, как из дома незамужней молодой женщины выезжает мужчина. Будто эти две недели до того каким-то образом оставались для улицы незамеченными.

За Бретцелем прислали закрытый экипаж – без фонарей, с сонным кучером. Феня собрала ему корзину еды, хотя надворный советник уверял, что в нанятой квартире умеют готовить.

– Умеют они. – Кухарка затянула полотенце поверх пирогов. – В прошлый раз ваш человек принёс рубаху, так от него капустой пахло за три шага. Ешьте моё.

Матрёнка стояла в передней с лампой и смотрела на Александра Карловича так, словно его отправляли на войну.

– Берегите руку, – прохладно произнесла тётушка.

– Непременно, Ираида Степановна.

– И… – она осеклась, поправила кружево у запястья, – будьте здоровы. Вам необходимо заниматься делом.

– Разумеется. – Александр Карлович вежливо склонил голову.

Я проводила его до крыльца. Ночь была тёмная, тёплая. В воздухе пахло пылью, яблоками и дымом из далёкой печной трубы. Лошадь тихо перебирала ногами, сбруя позвякивала.

Бретцель остановился у дверцы экипажа.

– Ну вот, – произнесла я. – Дома снова станет спокойно.

– Сомневаюсь.

– Почему?

– Вы в нём остались. – Он всё-таки улыбнулся. Чуть-чуть. Потом сел в экипаж и уехал.

Я вернулась в дом и поняла, что комната Николая Петровича действительно опустела. На стуле не было сюртука. На столике – часов и бумаг. Даже воздух стал другим. Слишком неподвижным.

Спокойствие продержалось до следующего вечера – Александр Карлович явился к чаю.

– По делу, – уточнил он, снимая перчатки в передней.

Тётушка посмотрела на него так, что менее храбрый мужчина сразу вспомнил бы о неотложных обязанностях в другом конце губернии.

– Конечно.

– Есть новости от Руднева.

– Тогда почему у вас в руках цветы?

Бретцель перевёл взгляд на небольшой букет, который, кажется, только теперь заметил сам.

– Это… знак благодарности за гостеприимство.

– Через сутки после отъезда? – подняла брови тётушка.

– Благодарность не имеет срока.

– А пирог имеет. – Феня выглянула из кухни. – Сейчас остынет. Проходите.

Так начались почти ежедневные визиты…

А город усиленно гудел. После ареста появились слухи, что Татьяна Анатольевна убила кого-то из слуг. Потом – что стреляли в саму наследницу Киснемских. Ещё через пару дней возникла версия, будто Татьяна вступила в разбойничью шайку и собиралась бежать за границу с похищенными драгоценностями. Через неделю к этому добавился английский любовник, сербский князь, три сундука золота и тайный ребёнок оперной певицы. Ребёнок, судя по некоторым вариантам, был уже взрослым чиновником и приезжал в Рязань требовать наследство.

Я даже не удивилась. После собственного превращения в незаконную дочь, ведьму и убийцу человеческая фантазия меня уже мало чем могла поразить.

– На рынке говорят, Татьяна Анатольевна застрелила самого государя, – сообщила однажды Феня, замешивая тесто.

– Как же государь-то… живой ведь… – выронила ложку Матрёнка.

– Вот потому и говорят неуверенно.

– Феня, – я отложила газету, – не издевайтесь над девочкой.

– Я не издеваюсь. Я её к жизни готовлю. Пусть знает: ежели на рынке говорят шёпотом, значит, врут больше обычного.

Правда, постепенно из общего гула выделилась одна версия, самая неприятная. Будто я отбила Александра Карловича у Татьяны. Узнав об этом, Бретцель сначала даже не понял, о чём речь.

– В каком смысле – отбили? – поднял взгляд от чашки надворный советник.

Мы сидели в столовой. Вечер был тёплый, за окном шуршали листья, пахло сухой землёй и Фениным яблочным пирогом. Повязку с плеча уже сняли, но левая рука Александра Карловича оставалась в перевязи. Пальцы иногда немели, и тогда он незаметно разминал их под столом.

– В прямом. – Я отломила край пирога. – Вы, оказывается, принадлежали Татьяне Анатольевне, а я вас присвоила.

– Без моего ведома?

– Представьте себе.

– Возмутительное самоуправство.

– Вам смешно? – Ираида Степановна поставила чашку так резко, что чай плеснул на блюдце.

Мы замолчали. Тётушка сидела бледная, с прямой спиной, тонкие пальцы сжимали ручку чашки.

– По городу уже говорят, что Ольга погубила репутацию молодой женщины. – Голос Ираиды Степановны дрожал, но слова выходили чёткие. – Будто Татьяну Анатольевну посадили по её наговору. Будто всё это… из-за мужчины.

– Кто его крал-то? – Феня, ставившая на стол сливки, фыркнула. – Сам тут лежал. Потом сам стал приходить. И пирог сам ест, никто не заставляет.

– Феокла, – сдержанно бросила тётушка.

– А что? Правда же.

Александр Карлович перестал улыбаться. Он вытер пальцы салфеткой, сложил её рядом с тарелкой и повернулся к Ираиде Степановне.

– Я поговорю с Рудневым.

– И что он сделает? – Тётушка беспомощно развела руками, браслет тихо звякнул о край стола. – Арестует весь город?

– Иногда мне кажется, это единственный разумный выход.

– Александр Карлович.

– Простите. – Бретцель чуть склонил голову. – Но обвинение Татьяны Анатольевны никак не связано с Ольгой Алексеевной. Это можно довести до сведения тех, кто особенно усердствует.

– Чем больше вы будете опровергать, тем громче станут говорить, – устало выдохнула тётушка.

Тут она была права. Оправдание для слуха – всё равно что масло для огня, особенно если оправдывается мужчина, которого якобы отбили.

Но даже это не отбило у Александра Карловича желание приходить к нам в гости «по делу». Правда, иногда он действительно приносил новости или просил уточнить услышанный мной разговор, иногда показывал копию записи из архива. Но чаще бумаги оставались в портфеле, а надворный советник пил чай, ел Фенины ватрушки и обсуждал с Ираидой Степановной городские новости, с постоянно приходящим Бырдиным – войну и медицину, с Матрёнкой – почему та боится телеграфных столбов.

– Там по проволоке человеческий голос бегает, – шептала Матрёнка, округляя глаза. – Это же не по-христиански.

– Не голос, – терпеливо объяснял Бретцель. – Электрический сигнал.

– А кто его толкает?

– Аппарат.

– Сам?

– С помощью человека.

– А-а. – Матрёнка облегчённо кивала. – Значит, всё-таки человек виноват.

Феня над этим смеялась так, что вытирала глаза передником. Только тётушка становилась всё недовольнее. Особенно после того, как до нас дошла новая версия слуха: будто я нарочно заманила Татьяну в ловушку, чтобы избавиться от соперницы, а Александр Карлович теперь каждый вечер приезжает обсуждать скорую свадьбу.

– Вы могли бы хотя бы не являться столь часто, – не выдержала Ираида Степановна однажды, когда Бретцель в третий раз за неделю оказался у нас до заката.

– Я вчера не приезжал… – Надворный советник замер с чашкой у губ.

– Вчера вы прислали записку.

– По служебному делу.

– Вместе с коробкой мармелада.

– Феокла упомянула, что Ольга Алексеевна его любит.

Я чуть не подавилась чаем. Феня немедленно повернулась к печи и занялась совершенно чистой заслонкой.

– Я не просила вас…

– Разумеется. Вы вообще редко просите. Обычно требуете.

– Александр Карлович. – Тётушка постучала пальцем по столу, и ложечки тихо задребезжали. – Имя моей племянницы треплют на каждом углу.

– Я знаю… – поставил чашку Бретцель.

– И продолжаете приезжать.

– Дело не закончено.

– Дело можно обсуждать в участке.

– Можно.

– Но вы обсуждаете его здесь.

– Здесь чай лучше.

Феня довольно хмыкнула. Ираида Степановна прикрыла глаза.

Мне стало жалко тётушку. Совсем немного. Потому что Бретцель действительно выглядел совершенно искренним. Чай здесь был лучше.

Само дело тем временем почти не двигалось. Гардинг молчал. Не просто отказывался отвечать – наслаждался этим. По словам надворного советника, во время допросов тот сидел, откинувшись на спинку стула, разглядывал потолок и иногда поправлял Рудневу произношение английских слов. На вопросы Александра Карловича кривил губы, будто выслушивал неудачный анекдот, и то и дело поминал высоких покровителей.

К силе Александр Карлович не прибегал, даже когда Руднев после очередного бесплодного допроса со всего размаха захлопнул папку и предложил оставить Гардинга «на час с людьми попроще». Бретцель отказал.

Татьяна же не делала даже этого. Она будто ушла куда-то внутрь себя и закрыла дверь. На вопросы не отвечала, к еде почти не притрагивалась, не жаловалась, не плакала, не просила свиданий. Сидела у окна в комнате, где её временно содержали под женским надзором, и часами смотрела на кусок двора за решёткой.

Её состояние тревожило даже тюремного врача. Тот сообщил, что физически молодая женщина здорова, но истощена, плохо спит и может «впасть в нервную горячку», если давление продолжится.

В один из августовских вечеров Александр Карлович заговорил об этом за чаем. За окном моросил редкий тёплый дождь. Капли шуршали по листьям и тихо постукивали по жестяному отливу. В комнате пахло мокрой землёй, чёрным чаем и пирогом с вишнями. Феня поставила блюдо на стол и осталась у буфета – якобы разбирать ложки, но на деле слушать.

Бретцель сидел напротив меня. Раненой рукой уже двигал почти свободно, хотя иногда плечо всё ещё тянуло. В такие минуты пальцы незаметно сжимали край жилета.

– Гардинга придётся отправлять в Петербург, – произнёс Александр Карлович, разламывая кусок пирога вилкой. – Здесь держать его дальше бессмысленно.

– А Татьяну? – Ираида Степановна замерла, не донеся чашку до губ.

– Пока не хочу.

– Почему? – Тётушка осторожно поставила фарфор на блюдце.

– В таком состоянии дорогу она может не перенести. Или перенесёт физически, но мы окончательно потеряем возможность получить показания.

– Вы беспокоитесь о ней, – заметила я.

– Она свидетельница и обвиняемая, – поднял глаза Бретцель.

Но я видела, как напряглась складка между его бровями. Он действительно беспокоился. Может, и не как мужчина о женщине, что бы там ни болтал город, а как человек, который ежедневно смотрит на разрушение чужого разума и понимает: если не успеть, важные слова так и останутся внутри.

– Значит, нужен кто-то, кому барышня доверяет и сможет открыться, – заметила тётушка.

– Именно.

– Евгения Ивановна мертва. – Я отодвинула чашку. – Капитолина Петровна тоже. Дарье она не доверяет. Театральные знакомые могут быть связаны с Гардингом. Кто остаётся?

Александр Карлович промолчал. За окном дождь стал сильнее. По стеклу побежали косые струйки, в печной трубе глухо завыл ветер.

– Я написал начальству, – наконец произнёс Бретцель. – Просил содействия. Не только по Гардингу, по Татьяне тоже.

– И? – Я наклонилась ближе.

– Ответ пришёл сегодня.

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу, но разворачивать не стал – просто положил рядом с тарелкой и прижал двумя пальцами.

– В Рязань направляют человека из Министерства иностранных дел. Очень высокий чин. Иван Матвеевич Киснемский когда-то служил с ним и считал своим другом. Имя вам, скорее всего, ничего не скажет, но есть ещё одно обстоятельство.

Дождь стучал по окну. В комнате пахло вишней, горячим тестом и чем-то новым – едва уловимой тревогой, от которой похолодело между лопаток.

Александр Карлович убрал руку с письма.

– По старым слухам, этот человек был любовником Евгении Ивановны. Он прибудет в Рязань через два дня.