Глава 36

Он перестал изображать простачка. Чашка опустилась на блюдце. Александр Карлович провёл большим пальцем по фарфоровому краю, потом поднял взгляд.

– Мария Шандаль.

– И? – Я жаждала продолжения.

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– То и значит. Она назвалась Марией Шандаль, но Андрей Николаевич не уверен, что это имя настоящее. Я тоже.

– А Татьяна? – Тётушка застыла с шитьём в руках.

Александр Карлович печально посмотрел на Ираиду Степановну:

– Настоящая Татьяна Анатольевна… умерла несколько лет назад.

Игла выскользнула из пальцев тётушки и едва слышно звякнула о пол. Феня замерла с ножом над пирогом. А у меня внутри всё мгновенно сжалось. Мы ведь подозревали. Эта мысль давно жила где-то на задворках сознания, слишком неприятная, чтобы произносить её вслух. Но догадываться – одно. Совсем другое – услышать, что ты оказалась права.

– Рассказывайте, – выдохнула я.

– Увы, не всё, – серьёзно посмотрел на меня Бретцель.

– Что? – удивлённо уставилась я на него.

– Не всё могу рассказать.

– Да что вы… – начала закипать я.

– Ольга... – В его голосе впервые прозвучало такое жёсткое предупреждение, что я остановилась. – Есть вещи, которые касаются не только убийства Евгении Ивановны и не только Рязани. Я расскажу то, что касается Марии, Татьяны и Киснемских.

– А остальное?

– Не спрашивайте, – отрезал надворный советник.

– Разумеется… теперь я только об этом и буду думать.

– Я предполагал… – улыбнулся он, потом отпил чай и медленно начал: – Мария родилась в Вене. Дочь певицы... Не с большой сцены, скорее салонов, частных представлений, дешёвых театров.

– То есть росла в богеме.

– В её самой грязной части. – В голосе Бретцеля не было осуждения, только сухая констатация. – Мать Марии много лет сотрудничала с австрийским Эвиденцбюро[1]. Женщина была привлекательной, умела нравиться мужчинам, знала французский и итальянский. Её использовали для знакомств с иностранцами: военными, чиновниками, дипломатами…

– Девка с детства в таком крутилась? – медленно перекрестилась Феня, уже даже не делая вид, что она тут просто по делу.

– Мнение девочки никого особенно не интересовало. – Бретцель сжал пальцами чашку. – Мария просто росла во всём этом. Видела подноготную подобной службы. К пятнадцати годам уже понимала о ремесле матери больше, чем многие агенты, посвятившие подобной работе годы своей службы.

– И потом в её жизни появилась настоящая Татьяна, – тихо произнесла я.

– Да, – откинулся на стуле Бретцель. – Евгения Ивановна действительно отправила дочь к Капитолине Петровне. Причина была именно та, о которой рассказывали слуги. Татьяна влюбилась.

– В актёра? – выдохнула Феня.

– В офицера, – покачал головой надворный советник.

– Подставного? – нахмурилась я, начиная что-то понимать.

– Именно…

– Боже мой... – прижала ладонь к груди тётушка.

– Молодой человек носил мундир, был красив, обходителен и говорил всё то, что семнадцатилетняя девушка хочет услышать. Когда Евгения поняла, насколько всё серьёзно, Татьяну отправили в Россию.

– А она… сбежала… – предположила я.

– Именно, – удивлённо посмотрел на меня Александр Карлович. – Сошла с поезда и отправилась обратно к возлюбленному – собиралась венчаться.

– Дура! – шумно выдохнула Феня.

– А что ты хотела… в семнадцать лет, – тихо остановила её Ираида Степановна.

– Всё равно дура... Только жалко… – смяла край передника кухарка.

– Для людей, стоявших за офицером, это был просто подарок, – продолжил Бретцель. – Татьяна пришла сама. Ей предъявили требование: архив Ивана Матвеевича.

– Но ведь она ничего о нём не должна была знать, – снова встряла я.

– Конечно, ничего. Сначала вообще не понимала, о чём речь. Долго не верила, что молодой человек причастен к разведке. Потом… поняла…

– И снова попыталась сбежать… – проговорила, задумавшись.

Я почти видела всё это, как в кино... Девчонку, которая сперва мчится к любви, а потом – от неё. Всё с той же решительностью, только теперь уже от страха.

– Да. Теперь в Россию… к бабушке…

– И её поймали… – горько хмыкнула я.

– Там почти везде у организаторов операции были свои люди, – кивнул Бретцель.

– Бедное дитя… – закрыла лицо ладонью тётушка.

Я вспомнила все наши разговоры о холодной, неблагодарной Татьяне, о девочке, которая якобы ненавидела бабушку, о её «обиде» на мать... А настоящая девочка до этого дома даже не добралась.

– Тогда зачем им была нужна Мария? – тихо уточнила я.

– Изначально – следить за пленницей: её поселили вместе с Татьяной. Мария должна была находиться рядом постоянно.

– Насколько постоянно?

– Постоянно… – криво усмехнулся Бретцель.

Я поняла, Ираида Степановна тоже. На лице тётушки появилось такое выражение, что она поспешно опустила глаза.

– Татьяну собирались использовать против Евгении, – продолжил Александр Карлович. – Шантажировать дочерью. Заставить певицу помочь достать бумаги отца или хотя бы выяснить, где они находятся.

– Но Татьяна… получается… умерла…

– Уже на территории Российской империи.

В столовой стало тихо, даже Феня не вставила ни слова.

– Как? – разбила я тягостную тишину.

– Вот этого Мария точно не знает или не хочет рассказывать. Возможно, несчастный случай, возможно, слишком резвая новая попытка побега. Возможно… – Он замолчал.

– …Ей помогли умереть, – закончила я.

Бретцель не подтвердил, но и не опроверг.

– В любом случае, – сухо продолжил надворный советник, – живой заложницы не стало. Шантажировать Евгению трупом бессмысленно.

– И тогда, как понимаю, появился Гардинг.

– Именно.

Имя прозвучало неприятно даже сейчас.

– Этот прыткий мужчина быстро оценил положение и даже нашёл настоящую компаньонку Татьяны.

– Ту, что должна была ехать с ней к бабушке? – вскинулась я.

– Да. После исчезновения воспитанницы женщина не обратилась к властям, не стала её искать, а просто уехала к родственникам в деревню.

– За деньги… – скривилась Феня.

– Думаю, да. Вероятно, Татьяна перед побегом хорошо ей заплатила. Возможно, ещё и просила не поднимать шум, чтобы мать не узнала и не помешала венчанию.

– А потом к этой женщине пришёл Гардинг…

– И узнал главное. Капитолина Петровна не видела внучку много лет... с детства.

Я почувствовала, как неприятный холод прошёл по позвоночнику.

– И он понял, что её можно заменить.

– Девушки были похожи изначально. Не как сёстры, но достаточно. Возраст почти совпадал, рост, телосложение. Цвет глаз можно было скорректировать гримом, которым девушка, выросшая за кулисами, прекрасно владела, волосы – краской и причёской. Остальное – обучение.

– Обучение чему?

– Всему… – провёл пальцами по виску Александр Карлович.

– Конкретнее.

– Походке Татьяны, её почерку, детским воспоминаниям, привычкам, манере речи. Тому, как держать чашку, как обращаться к бабушке, каких людей называть по именам.

Я вспомнила первое впечатление о молодой Киснемской: огромная холодность и сдержанность. Тогда это показалось всего лишь странностью, теперь от воспоминания стало не по себе.

– А оружие?

– Гардинг занялся и этим: револьвер, нож, замки, наблюдение, тайная переписка. Английский Мария уже знала, французский тоже, её усиленно учили только русскому языку.

– И отправили к Капитолине Петровне...

– Да.

– Но почему она оставалась в доме так долго? Ведь не планировали же они жить там всё время… Хотя… Ведь бумаги так и не нашли.

– Верно… ни через месяц, ни через год, ни через два.

– Сколько же она там сидела? – Феня тихо присвистнула.

– Почти пять лет.

– Господи… – Тётушка будто съёжилась.

– Дом обыскивали не раз, – продолжил Александр Карлович. – Очень осторожно, под видом ремонта, смены прислуги, краж. Возможно, часть людей, служивших у Киснемских в разные годы, работала на Гардинга или его сеть.

– Поэтому Мария так держалась за дом, – выдохнула я. – Не могла уехать.

– По словам Марии, первое время она каждое утро просыпалась с мыслью сбежать. Потом привыкла. Человек, Ольга Алексеевна, удивительно ко многому привыкает.

– Даже быть другим человеком? – спросила с горькой усмешкой.

– Особенно, – посмотрел в чашку Александр Карлович, – если другого имени у него уже не осталось.

Фраза кольнула в самое сердце. Я слишком хорошо понимала её. Наверное, лучше всех за этим столом.

– А Евгения? – вздохнула тётушка.

– Евгения была главной опасностью. – Здесь лицо Бретцеля стало жёстче. – Потому что почти наверняка опознала бы подмену. Поэтому ей годами создавали причины оставаться вне России: гастроли, контракты, приглашения, заграничные сезоны.

– Кто же такое мог провернуть? Неужели Гардинг?

Александр Карлович молчал.

– Покровитель! – сразу вспомнила я.

– Вот об этом, – он поднял взгляд, – я и не могу говорить подробно.

Феня перестала возиться с тряпкой, делая вид, что вытирает пыль, а Ираида Степановна напряглась.

– То есть это человек из России? – уточнила, нахмурившись.

– Очень… высоко стоящий…

– Насколько высоко? – вырвалось у меня.

– Я же просил.

– Александр Карлович…

– Ольга!

Он произнёс моё имя совсем тихо, но и этого хватило.

– Хорошо! – Я откинулась на стуле, скрестив руки.

– Спасибо.

– Ненавижу вас.

– Знаю.

– Пирог будете? – фыркнула у буфета Феня.

– Буду.

Боже… Мужчины…

– Так что случилось с Евгенией? – вернула разговор Ираида Степановна.

– Капитолина Петровна заболела слишком тяжело, – стал серьёзным Бретцель. – Вероятность её смерти стала очевидной. Так что Евгения приехала, несмотря на все попытки задержать её за границей.

– А Мария избегала встречи.

– Как могла.

– Но долго скрываться в одном доме… такое невозможно.

– Именно… – Он положил вилку.

– Евгения увидела её достаточно близко… – у меня по рукам прошли мурашки. – И поняла…

– Не сразу, но почувствовала неладное.

Я вспомнила фразу Евгении: «Вы ничего не знаете ни о моей матери, ни о моей дочери». Вспомнила страх, ссору наверху, тень в коридоре…

– Она начала задавать вопросы… и наверняка нарвалась на встречу с Гардингом?

– По версии Марии – да. Евгения была слишком… уверена в себе. За годы жизни в столицах и за границей она привыкла иметь дело с людьми неприятными, иногда опасными, но очень влиятельными. Вероятно, решила, что и здесь сможет поставить свои условия.

– И ошиблась.

Александр Карлович кивнул.

– Её смерть стала решением сразу нескольких проблем: она могла разоблачить Марию, могла обратиться к властям, могла начать искать настоящую дочь.

– А… Капитолина?.. – спросила тётушка, и лицо её исказилось болью.

– Умирала естественно, её трогать не было смысла.

Я медленно выдохнула. Хоть здесь наша старая версия оказалась верна. Но оставался главный вопрос.

– Тогда архив...

– Архив, – повторил Бретцель, стараясь не смотреть на меня.

– Зачем им столько лет были нужны старые дипломатические бумаги? Шифры устарели. Донесения тоже. Политическая ситуация изменилась.

Тётушка нахмурилась, Феня застыла, так и не выпустив полотенце из рук. А надворный советник вдруг переменился в лице. Исчезло привычное уже насмешливое выражение. Взгляд стал жёстким, холодным, почти официальным. Так смотрел даже не человек, ведущий расследование, так смотрел представитель власти.

– Вот именно. Шифры никого не интересовали, – тихо, после минутного размышления решил продолжить Александр Карлович. – По крайней мере, не настолько, чтобы тратить годы, деньги и человеческие жизни.

– Тогда что? – удивилась я.

– Одно письмо, – наконец произнёс он, проведя большим пальцем по краю чашки.

В комнате словно стало холоднее.

– Какое? – удивилась тётушка.

– Иван Матвеевич много лет имел одну дурную, но чрезвычайно полезную привычку, – всё-таки продолжил говорить Александр Карлович. – Покупал чужую переписку у нечистых на руку слуг, секретарей, посыльных. Людей, нуждавшихся в деньгах. Чаще всего там была ерунда: любовные письма, долги, сплетни, семейные тайны. Но иногда попадалось полезное.

– И однажды попалось слишком полезное, – покивала я.

– Да, – Бретцель наклонился чуть ближе. – Письмо, которое само по себе почти ничего не говорило неосведомлённому человеку. Но дипломат с опытом Киснемского понял сразу. – Александр Карлович снова замолчал, но наткнувшись на мой молящий взгляд, ненадолго прикрыл глаза, затем всё-таки продолжил: – Один человек, весьма близкий к высшим кругам и имеющий доступ к сведениям, которые не должны были покидать Россию, передавал информацию нашим так называемым друзьям.

– Австро-Венгрии?

– В первую очередь, но, учитывая деятельное участие знакомого вам Гардинга, скорее всего, Англия тоже получала сведения.

– То есть… свой продавал? – медленно села на край стула Феня. – За деньги?

– Возможно, не только за деньги… – пожал плечами надворный советник.

– И Иван Матвеевич, как понимаю, это письмо сохранил. Но почему не передал начальству?

– Скорее всего, он передал только зашифрованную информацию, – криво усмехнулся Александр Карлович. – Возможно, не доверял человеку, через которого должен был передавать.

Всё наконец становилось на свои места: убийство дипломата, столь скорое возвращение Капитолины с выгребенными даже из камина документами, годы, потраченные на поиски, подмена Татьяны, Евгения, которую держали вдали гастролями, и их странная уверенность, что не весь материал ушёл в Петербург.

– Получается, Иван Матвеевич умер из-за этого письма, – тихо произнесла я.

– Теперь мы считаем именно так.

– Ради одной бумажки...

– Не бумажки, – посмотрел мне прямо в глаза Бретцель, – а человека, чьё имя за ней стоит.

Получается, предатель был настолько важной персоной, что Австро-Венгрия и Англия готовы были годами держать большую сеть в губернской Рязани, оплачивать агентов, организовывать гастроли певицы, убивать и ждать возле постели умирающей старухи.

– Неужели… кто-то близкий к… императору?..

Надворный советник ничего не сказал, только хмуро посмотрел. Но ответ был достаточно ясным.

– Вот, стало быть, из-за кого полгорода чуть не перевернули, – перекрестилась Феня второй раз.

– Если бы потребовалось, – устало заметил Александр Карлович, – они бы убили весь город.

– И заселили бы шпионами.

– Если нужно – да.

Я вспомнила знакомую торговку лентами возле нашего забора, рыжего с мешком, безымянных слуг в доме Киснемских. Стало неуютно.

– Письмо нашли? – спросила я.

– Нет, – помрачнел Александр Карлович.

– Значит, оно всё ещё где-то здесь.

Феня поставила перед Бретцелем ещё чай, он машинально взял чашку, даже не заметив.

– Поэтому вы с Карцовым пропали на неделю? Сидите и перечитываете каждую бумажку.

– Каждый клочок.

– И это называется высокий чин… – покачала головой Феня.

– Иногда, Феокла, – посмотрел на кухарку поверх чашки Александр Карлович, – государственная служба состоит именно в том, чтобы двое взрослых мужчин много дней подряд читали чужие счета за кружева.

Александр Карлович допил чай, отложил салфетку и поднялся.

– Мне пора. Андрей Николаевич ждёт.

– Снова читать?

– До утра, если понадобится.

– И завтра?

– Завтра тоже.

Феня уже заворачивала ему кусок пирога в бумагу:

– Возьмите Карцову.

Бретцель посмотрел на свёрток.

– Думаете, это поможет?

– При такой тяжёлой жизни… думаю, да.

Я прыснула, даже тётушка не удержала уголки губ.

Александр Карлович спрятал пирог во внутренний карман сюртука с достоинством человека, которому доверили особо секретный документ, и ушёл. А я ещё долго сидела над остывающим чаем, слушая, как за окном капает вода с крыши, и думала о том, что дело пока не закончено. И что сделают главные фигуранты, сидящие за границей, когда Гардинг не выйдет на связь.

----

[1] Эвиденцбюро – служба информации (управление военной разведки) Австрийской империи. Являлась также службой контрразведки.