Глава 37

Ночью я почти не спала. Естественно, меня занимало письмо. Конечно, было интересно, что за высокородный предатель завёлся у самого трона, ради которого разработали и провели такую игру вдолгую, – всё это ворочалось в голове тяжёлыми мыслями, не желая складываться в одну картину.

Но больше всего меня мучил Гардинг. Вернее, не он сам, а те люди, которые сидели где-то далеко – в Вене, Лондоне, может быть, ещё ближе – и ждали, когда их человек выйдет на связь. А Гардинг не выйдет: ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. И что дальше?

Разведывательная сеть не любовник, которому можно не написать и надеяться, что тот обидится и отстанет. Особенно если эта сеть годами тратила деньги, людские ресурсы и время ради одного письма. Кто-то должен заметить исчезновение, кто-то – проверить, кто-то – решить, что операция провалена. А потом? Убрать следы? Убрать людей? Предупредить того самого высокородного мерзавца, что его тайна больше не тайна?

Я перевернулась на другой бок. Подушка была горячая. Простыня сбилась под коленями, из открытого окна тянуло августовской духотой и запахом прелой земли. Где-то за забором одинокая собака дважды гавкнула и замолчала. Из комнаты тётушки донёсся скрип кровати, даже Ираида Степановна, похоже, спала лучше меня.

Я закрыла глаза и тут же увидела ухмылку Гардинга и его слова о достаточно высоких покровителях. Очень самоуверенный человек. Или человек, которому есть на что рассчитывать.

К утру я уже знала: дома не усижу. Когда Феня обнаружила меня на кухне раньше обычного, кухарка даже не удивилась, только прищурилась, поставила на стол крынку молока и ткнула пальцем в лавку.

– Садитесь.

– Я не голодна.

– Вот поэтому и садитесь. Неголодные барышни потом в обмороки валятся аккурат там, где больше всего мешают.

– Я никогда…

Феня подняла бровь. Я села. На кухне было прохладнее, чем наверху. Печь ещё только разгоралась, в воздухе пахло дрожжами, мукой, свежим молоком и дымком от берёзовых щепок. На столе уже лежало тесто под полотенцем. Матрёнка во дворе звякала вёдрами и разговаривала с курицей, которая, судя по тону, снова вела себя неподобающим образом.

– В участок собрались? – Феня поставила передо мной ломоть хлеба с вареньем.

– С чего вы взяли?

– Вы платье надели серое.

– И?

– В нём вы по делам ходите.

Я посмотрела на себя. Действительно. Интересно, через сколько лет служанки начинают знать человека лучше, чем он сам?

– Александр Карлович с Андреем Николаевичем весь день бумаги разбирают, – осторожно начала я.

– Ага.

– Им, наверное, некогда будет пообедать.

– Конечно. – Феня даже не подняла головы. Только сильнее вдавила костяшки пальцев в тесто.

– Значит…

– Пироги будут через пару часов готовы.

– Феня!

– Что «Феня»? Я вас знаю. Сейчас начнёте кругами ходить, потом всё равно корзину попросите. Так хоть горячее отнесёте.

– Вы чудесный человек, – улыбнулась я.

– Не подлизывайтесь. Я всё равно положу с капустой, а не с яблоками.

К полудню я уже шла к участку. Корзина оказалась тяжелее, чем выглядела. Феня умудрилась сложить туда пироги, хлеб, яйца, небольшой горшочек с жарким, две груши и зачем-то крынку сметаны, которую велела «не переворачивать, а то участок потом не отмыть будет».

Жара ещё держалась, но август уже начинал сдавать позиции. В тени домов воздух был прохладнее, по краям дороги желтела первая сухая трава. Из лавок пахло яблоками, дёгтем, кожей и пряностями. Рязань жила своей жизнью и не знала, что где-то в полицейской канцелярии два взрослых мужчины ищут среди старых писем доказательство государственной измены. Впрочем, если бы узнала, к вечеру письмо уже принадлежало бы или императору, или турецкому султану, а Бретцель непременно оказался бы тайным сыном обоих.

В участке меня встретил всё тот же писарь. За последние недели он научился при виде меня не удивляться, а только бросать быстрый взгляд на руки: не несу ли я чего-нибудь опаснее корзины.

– Александр Карлович у себя?

– Так точно.

– Андрей Николаевич?

– Тоже.

– Прекрасно.

Я двинулась к двери, писарь кашлянул.

– Они заняты.

– Я вижу.

– Велено не беспокоить.

– Передайте, что пришла Феня. – Я приподняла корзину.

– Феокла? – Писарь посмотрел на меня, потом на корзину, ещё раз на меня.

– В некотором смысле.

Через минуту дверь открылась. Александр Карлович выглянул в коридор с таким лицом, будто уже заранее знал, кого увидит, и именно потому был не рад. Рукава рубашки были закатаны до локтей, жилет расстёгнут, галстук ослаблен. На пальцах – чернила. За его спиной виднелся стол, заваленный бумагами настолько, что свободным оставался только узкий край у окна.

– Ольга Алексеевна.

– Александр Карлович.

– Нет! – заявил он, когда его взгляд опустился на корзину.

– Что «нет»?

– Что бы вы ни придумали.

– Я принесла обед.

Он замолчал, а из-за стола раздался голос Карцова:

– Впустите её, Бретцель. Я уже готов признаться в любом преступлении за запах пирога.

– Андрей Николаевич, вы подрываете дисциплину. – Александр Карлович закрыл глаза.

– Я чиновник министерства иностранных дел. Это входит в мои обязанности.

– Видите? – Я прошла мимо Бретцеля. – Высший чин разрешил.

– Вы когда-нибудь перестанете использовать служебную иерархию против меня?

– Если станет невыгодно.

В кабинете было душно: окно распахнуто настежь, но воздух почти не двигался. Пахло бумагой, пылью, чернилами, табаком и чем-то терпким – Карцов, видимо, курил сигары. На подоконнике стояли три пепельницы, две чашки с засохшим чаем и маленькая тарелка, где одиноко лежала корка хлеба.

– Вы вообще ели сегодня?

– Вот. – Андрей Николаевич отодвинул стопку писем и виновато посмотрел на корку.

– Это не еда. Это археологическая находка.

– Я говорил то же самое, – сухо бросил Александр Карлович, освобождая место.

– И что сделали?

– Ничего.

– Очень деятельный человек.

Фенин обед произвёл больше порядка, чем все распоряжения полиции. Через пять минут бумаги были перенесены на отдельный стол, салфетка расстелена, пироги выложены, сметана чудом не пролилась. Дежурный принёс свежий чай в пузатом чайнике и три чашки.

– Ешьте, – я взяла свою чашку и села у окна.

– Вы командуете? – приподнял бровь Бретцель.

– Да.

– На каком основании?

– Феня велела.

– Против этого аргумента я бессилен, – потянулся за пирогом Карцов.

Александр Карлович всё-таки сел. Сначала ели молча. Вернее, мужчины ели, я пила чай и смотрела в окно, чтобы не стеснять их. Всё-таки у человека должна оставаться возможность съесть пирог без ощущения, что за движением его челюстей ведётся экспертное наблюдение.

Во дворе лениво переговаривались городовые. У стены дремал пёс. Писарь несколько раз пробежал через двор с бумагами под мышкой. Где-то на соседней улице торговка тянула протяжно:

– Яблоки-и-и…

Я дала мужчинам добраться до второго пирога, а потом всё-таки не выдержала.

– А как вы её разговорили?

Александр Карлович замер с чашкой у губ, Карцов прожевал, вытер пальцы салфеткой.

– Кого именно?

– Марию. До этого она лишь в окно смотрела и молчала, а потом вдруг выдала вам историю жизни от Вены до Рязани. Как так получилось?

– Ольга Алексеевна… – поставил чашку Бретцель.

– Я всего лишь спросила.

– У вас «всего лишь» обычно заканчивается международным осложнением.

– На этот раз вопрос справедливый… – усмехнулся Карцов.

– Вот. – Я повернулась к нему всем корпусом.

– Мария поставила условия, – Андрей Николаевич взял ещё кусок пирога, но уже не ел, только вертел его в руках. – Полные показания в обмен на гарантии.

– Какие?

– Что при сотрудничестве мы будем ходатайствовать о помиловании. И что ей дадут возможность начать другую жизнь… под другим именем, в другом месте.

– И вы… это… гарантировали?.. – Я медленно поставила чашку.

– В пределах возможного.

– То есть почти гарантировали.

– Ольга Алексеевна…

– Нет, мне правда интересно.

– Допустим, – смотрел спокойно Карцов, но в глазах уже мелькало веселье.

Я отпила чай, подумала, потом невинно уточнила:

– Андрей Николаевич, а вы случайно не просидели перед этим дня два у телеграфа, терзая начальство?

Он замер, кусок пирога остановился в воздухе. Александр Карлович медленно отвернулся к окну. Плечи едва заметно дрогнули.

– Вы смеётесь? – прищурилась я.

– Нет.

– Смеётесь.

– Просто… – Бретцель кашлянул в кулак. – Удивляюсь точности формулировки.

– Вы ей рассказали? – перевёл взгляд на него Карцов.

– Ни слова.

Андрей Николаевич всё ещё смотрел на меня так, будто я только что достала голубя из пустой шляпы.

– Почему вы решили про телеграф? – хмурясь, спросил он.

– Потому что обещание помилования – не булка от Фени. Из кармана не достанешь. Особенно иностранной агентке, участвовавшей в многолетней операции и подмене наследницы. Вам бы понадобилось разрешение сверху. А времени прошло всего ничего. Значит, либо у вас начальство сидело в соседней комнате, либо вы замучили телеграфиста.

– Троих, – у Карцова медленно пополз вверх уголок рта.

– Что?

– Троих телеграфистов. Они менялись.

Я расхохоталась. Александр Карлович тоже не выдержал. Коротко, тихо, но совершенно явно.

– Не вижу ничего смешного. – Карцов с достоинством отрезал кусок пирога. – Государственная служба требует жертв.

– Особенно от телеграфистов.

– Особенно от них.

Я снова повернулась к окну. Теперь уже не ради приличия. Что-то в рассказе Марии продолжало царапать. Тонко, как песчинка под веком. Вроде всё сходилось, даже слишком.

Мария – девочка из агентурной среды. Настоящая Татьяна – случайная жертва собственной влюблённости. Гардинг – человек, взявший операцию в свои руки. Красиво, логично. Именно поэтому мне и не нравилось.

Я барабанила ногтем по подоконнику. Раз, два, три.

– Гардинг заговорил?

За спиной послышался тихий звон чашки.

– Нет, – коротко бросил Бретцель.

– Совсем? – Я повернулась и нахмурилась.

– Совсем.

– Даже после показаний Марии?

– Особенно после них. – Карцов стряхнул крошку с жилета. – Поинтересовался лишь, насколько красивую историю она нам рассказала.

– Вот.

– Что «вот»? – Александр Карлович нахмурился.

– И мне это не нравится. – Я встала от окна и медленно подошла к столу.

– Что именно?

– Что Мария оказалась единственным человеком, которому после признания стало лучше.

Карцов перестал есть, а Бретцель откинулся на спинку стула.

– Поясните.

– Гардинг молчит и ничего не получает. А Мария заговорила – и получает шанс на помилование, новую жизнь и новое имя.

– В обмен на существенные сведения.

– Какие?

– Вы сейчас серьёзно? – Александр Карлович даже моргнул.

– Абсолютно.

– Мы узнали, что она не Татьяна. – Я загнула палец. – Но это Андрей Николаевич выяснил ещё до её признания. – Загнула второй. – Узнали о подмене. Полезно, да. Но Гардинг уже арестован. – В ход пошёл третий палец. – Узнали, что настоящая Татьяна умерла. Печально, но для следствия по убийству Евгении – косвенно.

– Она сдала подробности агентурной операции, – жёстко напомнил Бретцель.

– Со своих слов.

– У нас есть подтверждения.

– Частичные.

Карцов больше не улыбался, а я продолжила:

– Всё плохое делает Гардинг: он придумал подмену, он обучил Марию, он годами держал её в Рязани, он организовывал слежку, он угрожал… И наконец, он убил Евгению и заставил Марию участвовать в моём похищении. Ну и хотел убить меня… Очень удобно.

– Вы считаете, она лжёт? – Андрей Николаевич сцепил пальцы поверх стола.

– Не обязательно. Может, говорит правду. Но только ту правду, которая ей выгодна.

– Ольга Алексеевна. – Бретцель резко поставил чашку. – Мария призналась в шпионаже, незаконном присвоении чужой личности, участии в похищении…

– И тут же получила за это обещание помочь избежать наказания.

– За сотрудничество!

– Вот именно. – Я опёрлась пальцами о край стола. – Она всю жизнь росла среди людей, которые выживали торговлей информацией. Её мать этим жила. Сама Мария годами изображала другого человека. И мы правда думаем, что, оказавшись в углу, она вдруг решила честно выложить всё до последней запятой?

В кабинете стало тихо, только чайник тихо щёлкнул остывающим металлом.

Карцов смотрел на меня уже без всякого веселья. Слишком внимательно.

– Что предлагаете? – наконец выдохнул он.

– Проверять, – пожала я плечами.

– Спасибо, – сухо отозвался Александр Карлович. – До этого мы собирались поверить ей на слово и отпустить с корзиной пирогов.

– Не язвите.

– Учусь у вас.

Я снова посмотрела в окно. По двору прошёл конвойный, за поясом качнулась связка ключей.

Тут в голову пришла шальная мысль, и я обернулась.

– Вы ведь нашли при Гардинге бумаги на русское имя?

– Да… – напрягся Бретцель.

– На какое?

– Зачем вам?

– Александр Карлович!

– Иван Митрофанович Кутайсов, – нехотя бросил он. – Мещанское свидетельство, паспорт. Документы сделаны хорошо.

– То есть формально у нас есть Иван Митрофанович Кутайсов, российский подданный.

– Формально – если не копать глубже. – Карцов медленно опустил чашку.

– А вы глубже и не копайте.

– Ольга Алексеевна, – насторожился Бретцель, – мне уже не нравится ваше лицо.

– Почему?

– Оно у вас такое бывает перед особенно дурной мыслью.

– Спасибо. – Я села обратно. – Допустим, Гардинг – не Гардинг. Он – Иван Митрофанович Кутайсов. Родился… где-нибудь под Вологдой.

– В документах – в Грязовецком уезде, – машинально уточнил Александр Карлович и тут же нахмурился: – Неважно.

– Прекрасно. Ещё лучше. – Я невольно улыбнулась. – Может, он даже вологодским говорком владеет.

– Дальше… – медленно прищурился Карцов.

– А дальше мы сообщаем Ивану Митрофановичу, что Мария Шандаль оказалась куда разумнее.

– Ольга…

– Нет, послушайте. – Я подняла ладонь. – Она всё рассказала. Благодаря её показаниям нужный документ найден…

– Но он не найден! – ещё сильнее нахмурился Бретцель.

– Гардинг же этого не знает, – пожала я плечами.

В кабинете опять стало тихо. На лице Карцова появилось выражение, которое мне совсем не понравилось – слишком заинтересованное.

– Продолжайте, – мягко предложил он.

– Не поощряйте, – повернулся к нему Александр Карлович.

– Я лишь слушаю.

– Вот именно это меня беспокоит.

– Значит, говорим Гардингу, что всё, – я отодвинула чашку, – больше он не нужен. Мария помогла обнаружить письмо. Она сотрудничает со следствием и получит снисхождение.

– А Гардинг? – Карцов чуть подался вперёд.

– А Иван Митрофанович Кутайсов, русский подданный, будет отвечать за убийство Евгении Ивановны Киснемской.

– Следствие ещё не доказало этого, – медленно выпрямился Бретцель.

– Ему это знать совершенно необязательно.

– Вы предлагаете… лгать обвиняемому?

– Александр Карлович, он иностранный шпион, много лет живший по фальшивому русскому паспорту. Мне кажется, вам нужно смотреть на вещи немножечко… шире.

Карцов прикрыл рот кулаком. То ли задумался, то ли прятал улыбку.

– И что именно, – очень нехорошим тоном уточнил Бретцель, – вы предлагаете ему сообщить?

– Что за убийство известной певицы нужен виновный. Город гудит, столица интересуется, начальству требуется отчёт. Мария помогла, Гардинг – нет. Значит, кому достанется бессрочная каторга как особо опасному преступнику?

– Бессрочная каторга не назначается просто потому, что вам захотелось красивой угрозы.

– Ему подробности судебного уложения читать не надо.

– Ольга Алексеевна!

– Что? – Я и правда не понимала причины такого возмущения. Он ведь всё это время пытался допрашивать человека, который в ответ только ухмылялся ему в лицо. – Ну хорошо. Не нравится каторга – скажите, что отправят в Сибирь… навечно…

– Это почти то же самое!

– Значит, больше проникнется.

– А если он заявит, что является британским подданным? – Карцов уже откровенно рассматривал меня.

– Тем лучше. – Я отпила чай. – Вы ему ответите: ничего не знаем. Вот бумаги: Иван Митрофанович Кутайсов, русский человек. Родной, можно сказать. Можно даже с вологодским выговором сказать.

На этот раз Карцов всё-таки кашлянул, а Бретцель смотрел на меня так, будто всерьёз решал, не вызвать ли врача.

– И всё? – уточнил Андрей Николаевич.

– Нет.

– Я так и думал.

Я наклонилась ближе и заговорила тише:

– Гардинг ведь любит намекать на высоких покровителей и чужое гражданство. Вот и скажите, что эти речи вам надоели. А чтобы в дороге не смущал людей разговорами о том, что никакой он не Кутайсов… язык ему… вырвут.

Чашка в руке Александра Карловича застыла на полпути. Карцов не шевельнулся. Даже с улицы будто все звуки исчезли.

– Что? – наконец выдавил Бретцель.

– Язык вырвут.

– Я услышал!

– Тогда зачем переспрашиваете?

– Вы предлагаете угрожать арестованному членовредительством?! – Он со всего размаха поставил чашку на стол. Чай выплеснулся на блюдце и тёмным пятном пополз по скатерти.

– Ну не делать же на самом деле, только сказать.

– Это, несомненно, огромное нравственное улучшение.

– Мы дикий народ, Александр Карлович, – невинно пожала я плечами. – Что с нас взять? Сибирь огромная, медведи по улицам гуляют, язык оторвали – никто за границей даже не удивится.

– Я удивляюсь… прямо сейчас!

– Потому что давно живёте в Петербурге.

Карцов вдруг отвернулся к окну, плечи его дрогнули.

– Андрей Николаевич! – рявкнул Бретцель.

– Простите.

– Вы смеётесь?

– Нет. – Карцов повернулся обратно. Лицо было совершенно серьёзным. Почти.

– Вы оба сегодня решили надо мной издеваться?

– Я пока только слушаю, – Андрей Николаевич потёр подбородок большим пальцем. – И должен заметить…

– Ничего вы не должны замечать.

– …что психологически конструкция любопытная.

– Андрей Николаевич! – уставился на него Александр Карлович.

– Бретцель.

– Нет.

– Я ещё ничего не предложил.

– У вас лицо предлагает.

Я посмотрела на Карцова внимательнее. Вот теперь стало неуютно уже мне. В глазах высокого чиновника больше не было ни веселья, ни снисходительного интереса к странной провинциальной барышне. Там работала мысль. Быстро, холодно, профессионально.

– Суть ведь не в каторге, – негромко произнёс Андрей Николаевич, не сводя с меня взгляда. – И даже не в… языке.

– Спасибо, – процедил Александр.

– Суть в том, чтобы убедить Гардинга: его ценность исчезла. Мария выбрала сторону первой и уже получила выгоду. Более того, следствие якобы располагает предметом, ради которого всё затевалось.

– Да, – кивнула я.

– Тогда его молчание перестаёт быть оружием.

– Именно.

– А если он считает Марию способной солгать нам…

– Тем сильнее захочет узнать, что именно она рассказала.

Карцов медленно растянул губы в улыбке, но веселья в ней не было ни капли. Скорее удовлетворение человека, который наконец заметил недостающую деталь и теперь прикидывал, не она ли откроет замок, к которому до сих пор не удавалось подобрать ключ.

– Нет. – Александр Карлович посмотрел сначала на него, потом на меня.

– Вы уже это говорили, – напомнила я.

– И повторю.

– Александр Карлович, я предлагаю лишь напугать человека, что пытался убить меня.

– Следствие не превращается в ярмарочный балаган только потому, что обвиняемый вам неприятен.

– А вам он приятен?

– Это не имеет значения!

– Вот поэтому он уже столько времени над вами смеётся.

– Ольга Алексеевна… – Лицо Бретцеля потемнело.

– Что?

– Домой.

– Что «домой»? – моргнула я.

– Вы принесли обед. Спасибо. Мы поели. Теперь идите домой.

– Но мы не закончили…

– Именно поэтому.

– Я распоряжусь, чтобы вас проводили. – Карцов протянул мне пустую корзину.

– Андрей Николаевич, вы тоже?

– Сударыня, – он склонился чуть ближе, и в его глазах опять мелькнул тот странный, слишком внимательный интерес, – иногда женщине полезно вовремя покинуть кабинет, чтобы мужчины получили возможность совершенно самостоятельно… обдумать… свои мысли.

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Бретцеля: тот уже стоял у двери и держал её открытой.

– Предатели.

– Домой, Ольга Алексеевна.

– Не забудьте про Кутайсова.

– Вон.

– И вологодский выговор.

– Ольга!

Я вышла в коридор. Дверь за спиной захлопнулась. Не сильно, но решительно. Писарь за соседним столом поднял голову, посмотрел на меня, на корзину, потом на закрытую дверь.

– Что? – нахмурилась я.

– Ничего-с. – Он немедленно уткнулся в бумаги.

Я сделала три шага к выходу и остановилась. Из кабинета уже доносились приглушённые голоса. Сперва Александра Карловича – резкий, возмущённый. Потом Карцова – спокойный, потом снова Бретцеля. Я не разобрала ни слова, только тон: они спорили. Я посмотрела на дверь, потом на корзину и улыбнулась. Ну да, конечно, совершенно самостоятельно придут к… моей мысли.