Глава 38

Вечером Александр Карлович, естественно, не пришёл. Это само по себе ещё ничего не значило. Я даже могла объяснить это себе разумно: человек занят. В участке сидит Гардинг, в соседней комнате – Мария Шандаль, на столе лежит половина дипломатической переписки Европы, а Андрей Николаевич Карцов, судя по его лицу, всерьёз заинтересовался моей идеей припугнуть английского шпиона вечной сибирской каторгой и вырванным языком. Работы полно – не до пирогов. Всё совершенно понятно, поэтому я ни разу не подошла к окну. Ну… почти.

– Ольга, душа моя, – раздался голос тётушки, – если ты ещё раз отодвинешь занавеску, она оторвётся.

Я обернулась. Ираида Степановна сидела у лампы и штопала кружевную салфетку. Очки съехали на самый кончик носа, нитка блестела между пальцами, а выражение лица было таким невинным, что сразу становилось ясно: следит за мной уже давно. И хотя наследство, оставленное покойной Капитолиной Петровной, было по нынешним меркам немаленьким, в нашем образе жизни почти ничего не изменилось. Привычка экономить почти во всём стала тётушкиной второй натурой.

– Я проверяю погоду.

– В шестой раз?

– Она переменчивая.

Тётушка подняла глаза поверх очков, и я сдалась и отошла от окна. Феня в этот момент внесла чайник и только фыркнула. От кухни тянуло ещё тёплым тестом, яблоками и корицей. На столе лежала маленькая тарелка с ватрушками – совершенно нормальное количество для двух женщин. Не то что раньше.

Я посмотрела на лишнее свободное место за столом и разозлилась уже на себя. Ну не пришёл и не пришёл. Какая мне разница? «Большая», – шепнула какая-то совершенно ненужная часть сознания, и я затолкала её поглубже.

– Завтра схожу в участок, – как можно небрежнее бросила я и потянулась за ватрушкой.

– Нет. – Ираида Степановна уронила нитку на колени.

– Что? – Моя рука зависла над блюдом.

– Завтра ты никуда не пойдёшь.

Тётушка сняла очки и аккуратно положила их рядом со шкатулкой для ниток. Вот это было уже серьёзно. Когда она снимала очки перед разговором, значит, собиралась стоять до последнего.

– Мне нужно узнать новости.

– Если будут новости, Александр Карлович сам сообщит.

– Он может быть занят.

– Тем более нечего ему мешать.

– Вам Александр Карлович что-то сказал? – прищурилась я.

Это выглядело очень подозрительно... да и тётушка чуть заметно дёрнула подбородком.

– Ничего он мне не говорил, – произнесла она слишком быстро.

– Он пожаловался? – ахнула я.

– Взрослый мужчина не жалуется старой женщине на её племянницу.

Феня, разливавшая чай, издала странный звук: то ли подавилась воздухом, то ли очень вовремя вспомнила что-то смешное.

– Феня? – повернулась я.

– Чай горячий.

– Вы даже не пьёте.

– От чайника пар.

– То есть Александр Карлович всё-таки был здесь? – Я снова посмотрела на тётушку.

– Нет.

– Присылал записку?

– Возможно… – Ираида Степановна поправила манжету.

– Ага!

– Не «ага», а сядь нормально.

– Что он написал? – Я села, но изнутри уже распирало.

– Это не твоё дело.

– Если обо мне – моё.

– Именно поэтому и не твоё.

– Тётушка!

Она со всего размаха хлопнула ладонью по столу. Не сильно, но ложечки подпрыгнули и дружно звякнули о блюдца. Я замолчала. Ираида Степановна сама, кажется, испугалась этого жеста. Провела рукой по груди, выдохнула, затем уже тише продолжила:

– Ольга, душа моя, я тебя прошу... Не ходи ни завтра в участок, ни послезавтра, не бегай туда каждый день. Ты и так… – Голос её дрогнул, пальцы стиснули край салфетки. – Ты и так чуть не погибла. Потом Александр Карлович лежал здесь простреленный. Потом эти люди, полиция, сплетни… Я каждое утро просыпаюсь и сперва проверяю: ты в доме или уже куда-то убежала.

У меня сразу весь запал погас. Вот так всегда: можно спорить с Бретцелем, можно спорить с Рудневым. Даже с Бырдиным – если приготовиться. Но с тётушкиным дрожащим голосом спорить невозможно.

– Хорошо. – Я протянула руку и накрыла её пальцы, они оказались холодными.

– Хорошо? – Ираида Степановна вскинула глаза.

– Не пойду.

– Правда? – Она явно ожидала борьбы и теперь даже не сразу поверила.

– Правда.

– И Феню не пошлёшь?

– А при чём тут Феня? – Я медленно повернула голову, кухарка немедленно уставилась в чайник.

– При том, что я тебя знаю.

– Я могла всего лишь передать с ней пироги…

– Нет.

– Но мужчины же едят.

– В городе есть трактиры.

– Ихний трактирный пирог с моим сравнивать?! – возмущённо вскинулась кухарка.

– Феня! – Ираида Степановна повернула к ней голову.

– Молчу.

– Ничего не передавать.

– Слушаюсь, – сжала губы кухарка.

Я посмотрела на неё, Феня посмотрела на меня. В глазах кухарки ясно читалось: «Потом обсудим». Тётушка тоже это заметила.

– И тайком тоже.

– Да что вы, матушка, – Феня прижала ладонь к груди. – Я разве когда тайком? – Мы с Ираидой Степановной одновременно посмотрели на неё. – Ну… редко.

Так мне перекрыли единственный путь к государственным тайнам.

На следующий день я еле держалась. С утра помогла тётушке разобрать бельё, потом читала газету, потом попробовала заняться орфографией. Через полчаса буква «ять» начала вызывать у меня личную неприязнь. К полудню я знала наизусть трещину на штукатурке над окном, семь раз пересчитала книги на полке и один раз чуть не спросила у Матрёнки, не рассказывал ли ей двоюродный брат знакомого городового чего-нибудь про участок.

Вовремя остановилась. Это уже было дно.

Феня тоже страдала. На второй день кухарка испекла пирог с грибами, который обычно особенно любил Александр Карлович, поставила на стол, посмотрела на него и тяжело вздохнула.

– Чего вздыхаете?

– Грибов много положила.

– И?

– Ничего. Сами съедим.

Мы съели, не помогло.

На третий день пошёл дождь. Мелкий, тягучий, серый. Он шуршал по крыше, стекал по окнам, забивал двор грязью. Из дома вообще не хотелось выходить, но от этого становилось ещё хуже: раньше меня удерживал тётушкин запрет, теперь – сама погода, и я чувствовала себя человеком, которого заперли в тюрьме.

От Бретцеля – ни слова, от Карцова – тем более, Руднев не появлялся. Даже Бырдин куда-то пропал. Я начинала подозревать международный заговор, направленный лично против меня.

– У тебя лицо такое, будто тебя сослали, – заметила тётушка за завтраком.

– Почти.

– Три дня дома.

– Именно.

– Другие люди годами живут – и ничего.

– Страшная судьба.

Ираида Степановна спрятала улыбку в чашке. По крайней мере, ей стало заметно спокойнее. Ради этого стоило терпеть. После всего произошедшего я старалась лишний раз тётушку не тревожить. Слишком хорошо помнила её серое лицо после обыска, дрожащие руки после визита Татьяны. Пусть лучше мне будет скучно. От скуки, по крайней мере, пока никто не умирал.

Впрочем, к исходу четвёртого дня я стала замечать, что скука и вправду может толкнуть человека на крайности. И вот тогда мне вдруг вспомнился Петербург. На этот раз не из-за Бретцеля, а совсем по другому поводу.

Мысль о Высших врачебных женских курсах возникла почти случайно – тихая, осторожная, но стоило за неё зацепиться, как она вытеснила всё остальное. Ведь когда-то я действительно собиралась туда. Ещё до убийства Евгении, до архивов Киснемских, шпионов и всей этой безумной истории у меня была цель. Я хотела не просто приспособиться к жизни Ольги Васильчиковой, а вернуть себе хотя бы кусочек собственной – медицину. Конечно, не ту, к которой я привыкла: до привычных лабораторий, спектрометров и реактивов этому времени было ещё бесконечно далеко. Но человек оставался человеком, кровь по-прежнему была кровью, болезнь – болезнью. А значит, я могла попробовать начать сначала.

Я выдвинула ящик стола и достала лист бумаги. Чернила были свежими, перо – всё таким же несносным, но уже не казалось чужим, как несколько месяцев назад. «Ять» приходилось вспоминать до сих пор, как и твёрдые знаки. Некоторые фразы я переписывала по три раза, стараясь, чтобы письмо не выдавало во мне эмансипированную женщину из двадцать первого века.

К концу первого листа пальцы устали: на среднем выступило чернильное пятно. Я перечитала написанное. Плохо. Слишком резко. Смяла. Начала снова.

Во втором варианте вышла какая-то покорная сирота, умоляющая великих мужей позволить ей хотя бы краешком глаза посмотреть на медицину. Этот лист тоже отправился в корзину.

На третьем я наконец нашла нужный тон. Написала о своём образовании, о работе преподавательницей, о желании продолжить обучение и посвятить себя врачебному делу. Осторожно упомянула, что располагаю некоторыми средствами благодаря недавнему наследству, но нуждаюсь в разъяснении порядка поступления, требований и возможности обучения для женщины моего положения и возраста.

Про то, что умею проводить вскрытия, различаю целый набор ядов и когда-то руководила криминалистической лабораторией, решила не писать. Могли неправильно понять.

Ираида Степановна застала меня за этим делом ближе к обеду.

– Что пишешь? – Тётушка остановилась у двери, придерживая ладонью косяк.

– На курсы.

Она сразу всё поняла, и лицо её посерьёзнело, хотя страха в нём не было.

– В Петербург?

– Да.

– Уже?

– А сколько ждать?

Ираида Степановна подошла ближе. От её платья пахло лавандой и крахмалом.

– Я думала, это пока… мечта. – Она положила ладонь мне на плечо.

– Мечта тоже должна когда-то начать осуществляться.

– Петербург далеко, – тихо вздохнула тётушка.

– Знаю. – Я положила перо. – Дорого, трудно, жильё, учёба. И может быть, меня вообще не примут. Но я должна попробовать.

Ираида Степановна коснулась пальцами моих волос. Очень бережно, почти так же, как в детстве – но не моём, а Ольгином, чужом для меня, которого я не помнила. И всё же тело узнало это прикосновение раньше, чем я сама осознала.

– Ты стала совсем другой.

Сердце на секунду провалилось, но я заставила себя улыбнуться.

– После подклета… любой изменится.

– Нет, – тётушка покачала головой, – не в этом дело. – Её пальцы задержались у виска. – Раньше ты всё откладывала. Боялась причинить кому-то неудобство, боялась просить, боялась, что скажут. Теперь… – она чуть улыбнулась, – ты сначала делаешь, а потом уже думаешь, кого этим напугала.

– Иногда наоборот.

– Очень редко.

– Пиши. – Она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

– Вы не против? – Я замерла.

– Против.

– Тётушка!

– Конечно против. Я старая женщина. Я хочу, чтобы ты сидела рядом, вышивала салфетки, удачно вышла замуж и родила мне детей, которых я буду баловать.

– Прекрасный план.

– А ты хочешь резать людей.

– Лечить.

– Платон Аристархович тоже так говорит, а потом достаёт нож.

Я рассмеялась, тётушка тоже.

– Пиши, душа моя, – уже тихо повторила она. – Если не попробуешь, потом всю жизнь будешь жалеть.

Вот за это я её и любила, даже когда она запрещала проявлять любопытство.

Бырдин пришёл вечером. Мокрый после дождя, с грязью на сапогах и раздражением на лице.

– Дороги превратились в кашу, – проворчал доктор, снимая плащ. Капли стекали с полы прямо на половицу. – Ехал две улицы, будто через Смоленскую губернию пробирался.

– Вы четыре дня не приходили, – заметила я.

– Болели люди.

– А раньше не болели?

– Скучали? – прищурился Платон Аристархович.

– Нет.

– Значит, скучали.

– По новостям.

– А-а. Так бы и говорили.

Он прошёл к тётушке, осмотрел её, остался доволен пульсом и даже разрешил гулять подольше, если погода будет сухой. А за чаем я положила перед ним черновик письма.

– Что это?

– Письмо на Высшие врачебные женские курсы.

– Вы всё-таки решились? – Доктор замер с чашкой в руке.

– Решилась я давно. Теперь пишу.

Бырдин взял лист. Сначала пробежал глазами быстро, потом вернулся к началу и прочёл внимательнее. При этом бакенбарды его время от времени дёргались.

– «Имею горячее желание посвятить себя врачебному делу», – пробормотал он. – «Горячее» не надо.

– Почему?

– Звучит как лихорадка.

– А что написать?

– «Твёрдое намерение».

– Скучно.

– Зато правильно.

– Дальше. – Я взяла карандаш и исправила.

Доктор прочитал ещё.

– Про средства хорошо. Про прежнюю службу в гимназии тоже. Дамам с образованием проще.

– А возраст?

– Двадцать четыре года – не старуха.

– По вашему голосу не скажешь.

– Я лечу женщин, Ольга Алексеевна. – Бырдин поднял глаза. – Для одних двадцать четыре – молодость. Для маменек на брачном рынке – уже государственная трагедия.

– Платон Аристархович! – кашлянула тётушка.

– Что? Я по-медицински.

– Очень.

– Пишите. – Доктор вернул письмо. – Хуже не будет.

– А если примут?

– Тогда поедете.

– Я тоже. – Тётушка сразу стала серьёзнее.

– Жильё, – напомнила я. – Петербург дорогой.

– Есть люди… – вдруг заявил доктор.

– Какие? – всполошилась я.

– Родственники моей покойной жены. – Бырдин потянулся за второй ватрушкой. – Дальние. Живут в Петербурге. Сами снимают небольшую квартиру, не дворец, сразу предупреждаю.

– Я и не рассчитывала.

– У них сын. Был. В смысле жив, просто уехал. По службе отправили куда-то… – Доктор нахмурился, вспоминая. – В Пермскую губернию, кажется... или Вятскую. Такая глушь, что разница для Петербурга невелика.

– Платон Аристархович!

– Ираида Степановна, я не географ. Он чиновник и не мой пациент.

– Комната свободна? – быстро уточнила я.

– Маленькая. Очень. Там кровать, стол, стул, умывальник. Окно во двор. Сами они живут тесно, но денег лишних нет. Сдают комнату знакомым через знакомых.

– Сколько? – Я уже мысленно поселилась.

– Не знаю.

– Вы можете написать и разузнать?

– Могу.

– Сейчас?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я ем.

– Она маленькая. – Я посмотрела на ватрушку в его руке.

– Вот доем вторую и подумаю.

– Третью дам – напишет сразу, – выглянула из кухни Феня.

– Феокла, вы коррупционер.

– Лишь бы дело шло.

Через полчаса Бырдин действительно сидел за тётушкиным бюро и составлял письмо родственникам. Мне стало легче. Впервые за несколько дней в жизни происходило что-то, что не зависело от Гардинга, Марии, шпионов, Бретцеля и таинственного письма.

Что-то моё, настоящее.

Я могла учиться, могла уехать в Петербург, могла снова войти в аудиторию, взять в руки учебник анатомии, спорить с преподавателями, стоять у операционного стола. Начать…

Эта мысль пугала и грела одновременно. А потом я вдруг поймала себя на другой.

Если меня примут – я уеду… Из Рязани, от тётушки, от Фени, от этого маленького дома… От Александра Карловича.

Последняя мысль возникла без приглашения, и я немедленно выкинула её из списка.

Столичный чиновник – очень временный человек. И скорее всего, сам уедет первым. Так даже лучше.