Глава 39

Прошло ещё несколько дней и… ничего. Вот буквально: ни приставов, ни записок, ни Бретцеля, ни новостей. Я начала подозревать, что мужчины всё-таки опробовали мою идею с Гардингом, тот умер от смеха, а теперь все трое пытаются замять международный скандал.

Зато тётушка расцвела.

– Как хорошо дома, – вздыхала Ираида Степановна по утрам, перебирая цветы в маленькой вазе.

Я старалась не смотреть на неё с подозрением, но однажды не выдержала:

– Тётушка.

– Да?

– Вам Александр Карлович действительно ничего не писал после той записки?

– Действительно… – Она чуть медленнее, чем обычно, обрезала стебель астры.

– А в той записке?

– Просил беречь тебя от ненужного участия в следствии.

– Вот! – Я вскочила. – Я знала!

– Ольга! – Ираида Степановна вздрогнула, ножницы звякнули о стол.

– Он пожаловался!

– Он не жаловался.

– «Берегите Ольгу Алексеевну от ненужного участия» – это что?

– Забота.

– Это донос!

– Не говори глупостей.

Я начала ходить по комнате. Вот ведь гад! Сам выставил за дверь, а потом ещё и решил перекрыть тылы.

– Там было что-то ещё?

– Александр Карлович отметил, – тётушка принялась слишком внимательно раскладывать астры, – что тебя не следует пускать в участок без крайней необходимости.

– Именно такими словами? – остановилась я.

– Почти.

– Не следует пускать?

– Ольга…

– Вот я ему…

– Ты ему ничего. – Тётушка направила на меня ножницы, и я замолчала.

– Вы обещали не волноваться, – напомнил внутренний разум, очень вовремя, кстати.

– Хорошо, – она глубоко вдохнула.

– Вот и хорошо. Когда придёт, я спокойно объясню ему, что думаю.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я тоже хочу послушать про шпионов, а не ваши выяснения отношений.

Я посмотрела на тётушку – она невинно подрезала астру. Нет, определённо жизнь со мной её испортила.

Они приехали вместе через четыре дня. К вечеру. Я как раз помогала Фене накрывать на стол. На улице уже начинало темнеть, августовский воздух тянул из сада прохладой, яблоками и первой сыростью. В печи догорал огонь. На столе, тихо шипя, стоял самовар, рядом – мёд, сливки, варенье из смородины и ещё тёплый пирог с мясом.

Колёса затихли у калитки, а я замерла с тарелкой в руках. Феня тоже услышала.

– Наш, – уверенно бросила кухарка.

– Кто «наш»?

– Надворный.

– С чего вы…

В передней раздался стук. Феня вытерла руки о передник и пошла открывать. Тётушка подняла голову от книги, а я поставила тарелку. Очень спокойно. Совершенно спокойно.

Из передней донёсся голос Александра Карловича:

– Добрый вечер, Феокла.

– Явились.

– Вижу, мне рады…

– Вам – нет.

Потом раздался второй голос… низкий, мягкий, знакомо-вежливый:

– Сударыня, если всё, что рассказывал Александр Карлович о ваших пирогах, хотя бы наполовину правда, я готов терпеть любое отсутствие радости.

Феня замолчала, это уже было достижение. Через мгновение кухарка появилась в дверях столовой, и лицо у неё было такое, будто ей рассказали новый рецепт пирога.

– Ираида Степановна… к вам… двое.

– Кто?

– Наш-то понятно. – Феня оглянулась через плечо. – И тот второй, важный.

В комнату вошёл Александр Карлович, и сразу стало ясно: настроение у него скверное. Очень. Сюртук застёгнут слишком аккуратно. Воротник – идеально. Лицо спокойное, но скулы напряжены, а между бровями лежала глубокая складка, которая появлялась, когда ему приходилось делать что-то против собственной воли.

Он увидел меня, я увидела его. Молчаливый обмен обещал интересный вечер.

– Добрый вечер, Ираида Степановна. – Бретцель поклонился тётушке, потом мне. – Ольга Алексеевна.

– Александр Карлович.

– Вы дома?! – хмыкнул мужчина.

– Представьте себе.

– Отрадно. – У него дёрнулась бровь.

– Благодаря вашей заботе.

Теперь дёрнулся уголок его рта. Ага! Понял! И прекрасно.

Следом вошёл Андрей Николаевич Карцов, которого Бретцель представил. И если сам Александр Карлович выглядел так, будто по дороге сюда проглотил лимон вместе с косточками, то Карцов, напротив, словно помолодел на несколько лет.

Седые волосы были безукоризненно зачёсаны назад, тёмный сюртук сидел идеально, в петлице – маленький свежий цветок, которого я прежде у него не видела. Лицо оживлённое, глаза блестят. От него пахло хорошим табаком, чем-то древесным и совсем немного дорожной пылью.

В руках Андрей Николаевич держал букет. Большой. Очень… приличный – не тот куцый набор цветов, который Александр Карлович однажды притащил «в знак благодарности», будто купил по дороге вместе с бумагой для донесения.

– Ираида Степановна. – Карцов подошёл прямо к тётушке. – Позвольте наконец засвидетельствовать моё почтение хозяйке дома, о которой я столько слышал.

Тётушка растерялась… совсем чуть-чуть, но я заметила.

– Андрей Николаевич… право, не стоило.

– Стоило гораздо раньше. – Он склонился над её рукой.

Не коснулся губами – всё безупречно, ровно настолько учтиво, чтобы не перейти границы. Потом передал цветы Фене.

– Боюсь, выбор мой скромен. Рязанские цветочницы смотрели на меня как на человека, который требует роз в январе.

– Хорошие цветы… – Феня приняла букет и сразу смягчилась. Предательница…

– Рад, что прошёл первую проверку.

– Какая ещё проверка? – насторожилась тётушка.

– Феоклы.

– До второй далеко пока, – хмыкнула кухарка.

– Я готов стараться.

Я посмотрела на Бретцеля. Он стоял у двери и наблюдал за всем этим с выражением человека, который уже жалеет, что привёл друга в приличный дом.

– Андрей Николаевич, – сухо напомнил он, снимая перчатки, – мы пришли по делу.

– Разумеется, – повернулся к нему Карцов.

– Но дело не убежит.

У меня внутри что-то радостно подпрыгнуло. «Не убежит». Точно моими словами. Я прищурилась, Александр Карлович это заметил.

– Даже не начинайте.

– Я молчу.

– Вот именно это и тревожит.

Тётушка оглядела мужчин, потом меня. Подозрительно.

– Проходите к столу, – наконец решила Ираида Степановна. – Раз уж приехали.

– С величайшим удовольствием. – Карцов тут же отодвинул ей стул.

Александр Карлович тяжело выдохнул через нос, а Феня уже несла ещё две чашки.

– Андрей Николаевич, чай крепкий?

– Как у вас принято.

– Сливки?

– Если хозяйка позволит.

– Пирог?

– Феокла, я ехал сюда главным образом ради него.

– Вот сразу видно воспитанного человека… – расцвела окончательно кухарка.

– Вы серьёзно? – медленно повернул голову Бретцель.

– Что? – Феня пожала плечами. – Человек дело говорит.

Я едва не рассмеялась.

Андрей Николаевич сел рядом с Ираидой Степановной и уже через минуту выяснил, что покойный Николай Петрович когда-то был знаком с одним из его старших сослуживцев. Через две – похвалил тётушкин фарфор. Через три – слушал историю о том, как Капитолина Петровна много лет назад привезла из Белграда совершенно ужасную моду на тяжёлые шторы.

Ираида Степановна оживлялась на глазах, даже спина распрямилась.

– Ах, Андрей Николаевич, вы не представляете. Бархат летом! В Рязани! Я ей говорила: «Капитолина, это же безумие…»

– А она?

– Ответила, что в Белграде так принято.

– Следовательно, считала Белград образцом для подражания.

– Вот именно!

Они рассмеялись. Я снова посмотрела на Бретцеля. Тот сидел напротив меня, мрачно размешивая сахар. Ложечка уже давно растворила всё, что могла, но Александр Карлович продолжал водить ею по кругу: серебро тихо звякало о фарфор.

– Вы сегодня необычно молчаливы, – сладко заметила я.

– Наслаждаюсь покоем, – поднял глаза он.

– У вас не получается?

– Вы слишком хорошо меня знаете.

– Вынужденное наблюдение.

– Взаимно.

Карцов в это время попросил у Фени рецепт пирога. Бретцель закрыл глаза. Я почувствовала, что вечер определённо обещает быть прекрасным. А главное – они пришли не просто так.

Это было видно по Александру Карловичу, по слишком довольному Карцову, по тому, как оба время от времени встречались взглядами, будто знали нечто, о чём я пока не догадывалась. И впервые за несколько дней мне перестало быть скучно.