Глава 43

Следующие несколько дней Александр Карлович являлся к нам ровно к десяти утра. Приезжал так исправно, точно вместе с наследством Киснемских тётушка тоже перешла в его служебное ведение. Меня решили больше с собой не брать – всё это время, пока Бретцель с тётушкой сражались с бумагами, я изнывала от скуки в Дворянском собрании. Так что обычно Александр Карлович помогал Ираиде Степановне устроиться в экипаже, проверял, удобно ли лежит подушка за спиной, поправлял плед на коленях – и только тогда позволял кучеру трогаться.

Сегодня же он приехал на четверть часа раньше.

– Александр Карлович, – тётушка, уже одетая для выезда, растерянно посмотрела на часы, – мы договаривались к десяти.

– Я знаю.

– Сейчас без четверти.

– Улицы свободны, будет удобнее.

Ираида Степановна приняла это объяснение на веру, я – нет. Особенно после того, как в прошлый раз Карцов вызвался проводить нас из Дворянского собрания, а Бретцель тотчас обнаружил, что ему «как раз по пути, и он с удовольствием доставит дам домой». Как оказалось, государственная служба на редкость часто пролегала мимо нашего дома.

– У вас и сегодня совещание? – Я наблюдала за происходящим с крыльца, прижав к груди книгу.

– Да. – Бретцель застегнул перчатку и посмотрел на меня. – Возможно, надолго.

– По наследственному делу?

– Да, с юристами.

– Карцов будет?

– Возможно... – Пальцы на перчатке замерли, совсем ненадолго.

– Передавайте ему привет, – улыбнулась я.

– Передам. – Почему-то прозвучало так, будто мой «привет» выкинут в ближайшей подворотне.

Тётушка уже сидела в экипаже. Бретцель обернулся к ней, мгновенно сменив выражение лица.

– Не дует ли вам, Ираида Степановна?

– Нет, что вы… Александр… – приветливо улыбнулась тётушка.

Я едва не выронила книгу, а Бретцель расплылся в улыбке. Взгляд его на мгновение стал совсем мальчишеским – одновременно ошарашенным и счастливым. Но тут надворный советник вспомнил о своём чине и снова напустил на себя серьёзность.

Экипаж покатил по улице, а я осталась на крыльце.

– Смотри-ка, как быстро прибрал нашу матушку к рукам, – выглянула из двери Феня.

– Кто?

– Да надворный ваш.

– Он не мой.

– Ну да, ну да… – кухарка ушла, ехидно кивая.

Почему последнее время на моё «не мой» все реагировали одинаково?

На следующий день Бретцель снова увёз Ираиду Степановну, а примерно час спустя у нашей калитки остановился экипаж Андрея Николаевича. Карцов приехал без предупреждения. Феня, открыв дверь, сперва взглянула на него, затем через плечо – на меня, потом опять на него. На лице кухарки разыгралась целая внутренняя драма о приличиях.

– Ираиды Степановны дома нет, – наконец объявила она.

– Знаю. – Андрей Николаевич снял шляпу. Серебристые волосы блеснули на солнце. – Я, собственно, хотел видеть Ольгу Алексеевну.

Феня медленно повернулась ко мне, и я почувствовала себя пойманной на месте преступления, хотя всего лишь сидела в гостиной с книгой.

– По делу? – подозрительно уточнила кухарка.

– Отчасти, – улыбнулся Карцов.

Это было худшее, что он мог сказать.

– В гостиной жарко… – поджав губы, заявила Феня.

– Согласен.

– На веранде прохладнее.

– Прекрасная мысль.

Я закрыла книгу. Так… приговор вынесен.

Через десять минут на столе уличной веранды красовались самовар, чай, варенье, баранки и небольшая тарелка пирожков. Феня распахнула кухонное окно настежь и устроилась поблизости – якобы перебирать крыжовник. Перебирала она его до крайности неспешно… по одной ягодке за раз. Мне оставалось лишь восхищаться такой «деликатностью».

– Надеюсь, я не доставил неудобства? – Андрей Николаевич сел напротив.

– Только Фене.

– Я заметил.

– Она… охраняет мою репутацию.

– Тогда вы в безопасности. При таком часовом меня за нарушение приличий убьют раньше, чем слух успеет покинуть территорию.

– Я всё слышу… – донеслось из кухни.

– Вот именно… – рассмеялся Карцов.

Утро было тёплым, но уже почти не летним. Сад начинал пахнуть уходящим августом: переспевшими яблоками, влажной землёй, опавшими листьями. Над кустами жужжали пчёлы, где-то за забором стучал молоток – сосед опять что-то чинил, кажется, третий месяц подряд.

Мы поговорили о погоде, о Рязани, о столичных сплетнях. Потом разговор неизбежно свернул к войне. Новости с Балкан теперь обсуждали везде – в гостиных, трактирах, на рынках, возле церквей. Газеты переходили из рук в руки, названия мест, о которых ещё год назад большинство рязанцев никогда не слышали, произносились так, будто речь шла о соседних уездах.

– Вы слышали последние известия о Шипке? – Андрей Николаевич положил сахар в чай. – Тяжёлые дни. Сулейман-паша бросил на перевал почти всю силу. Говорят, до тридцати семи тысяч.

Я угукнула – это было безопаснее всего. Шипку я, разумеется, помнила.

– Солдаты Радецкого держатся почти невозможным образом, – продолжил Карцов. В его голосе исчезла лёгкость, пальцы медленно крутили ложечку.

– Это… хорошо…

Прекрасная реплика… содержательная… и исторически нейтральная.

– Вы сегодня необычайно немногословны, – удивлённо посмотрел на меня Андрей Николаевич.

– Я вас с удовольствием слушаю.

– Обычно это не мешает вам говорить.

– Я… совершенствуюсь.

– Не уверен, что хочу наблюдать подобное совершенствование, – недовольно пробурчал он.

Я многозначительно отпила чаю. Главное – не ляпнуть уверенным тоном чего-нибудь вроде «Шипка ещё станет нашими воротами к Константинополю» и не пуститься в рассуждения о дальнейшем ходе войны. Однажды при Бретцеле я уже чуть не проговорилась, повторения не хотелось.

– Вы полагаете, турки попытаются снова? – вдруг поинтересовался Карцов.

Я придала лицу выражение образованной провинциальной барышни, которая знает о военном деле примерно столько, сколько положено учительнице словесности.

– Наверное.

– «Наверное»?

– Андрей Николаевич, если бы я могла предсказывать действия армий, меня следовало бы держать не в Рязани… а при Главном штабе.

– С вашей склонностью вмешиваться вас оттуда довольно быстро выставили бы.

– Вот и я так думаю.

Он улыбнулся. Потом рассказал какую-то историю о сербских офицерах, которых знал ещё по дипломатической службе. Я слушала, иногда спрашивала, иногда кивала. Андрей Николаевич говорил легко. С ним вообще было просто как говорить, так и молчать: Карцов не воспринимал паузу как пустоту, которую нужно немедленно заполнить словами. И потому я не сразу заметила, когда он замолчал по-настоящему. Только что вроде вели беседу, и вдруг – долгая тишина.

Я подняла глаза. Карцов смотрел не на меня, а на сад. Пальцы держали чашку и странно, еле заметно двигались. На переносице появилась тонкая складка, которой прежде я не замечала.

– Что-то случилось? – нахмурилась я.

– Да. – Он медленно выдохнул, потом повернулся.

– Гардинг? – насторожилась я.

– Нет, – ответил он задумчиво.

– Мария? – я нахмурилась. Мне это стало не нравиться.

– Тоже нет.

– Андрей Николаевич, не пугайте… – приложила я ладони к груди.

– Не собирался… – ответил он очень тихо и ещё немного помолчал, а затем вдруг произнёс: – Ольга Алексеевна, я хотел бы за вами… ухаживать.

Я моргнула… Во дворе упало яблоко, глухо стукнувшись о землю. Где-то на кухне звякнула ложка, кажется, Феня тоже обомлела от услышанного.

– Простите? – глупо захлопала я глазами.

– Кажется, я выразился достаточно ясно.

– Очень. – Я поставила чашку на стол, но, видимо, зря: руки внезапно стало некуда девать, и я положила их на колени. – Это… неожиданно…

– Поэтому я и не торопился начинать этот разговор.

– Вы знакомы со мной… сколько? Несколько дней?..

– Достаточно, чтобы составить первое впечатление. Правда, недостаточно, чтобы делать окончательные выводы. Именно поэтому я говорю об ухаживании, а не прошу сразу вашей руки.

Логично... до раздражения… логично.

– А если буду… против? – приподняла я бровь.

– Я больше не подниму этот вопрос.

Хм… просто, без давления и вздохов. Без «позвольте доказать». Мне это понравилось и одновременно насторожило ещё сильнее.

– А вас не смущают некоторые… обстоятельства? – я пристальнее вгляделась в мужчину.

– Какие именно? – чуть улыбнулся Карцов. – У вас их обычно много.

– Например… Александр Карлович…

– А что Александр Карлович? – Его улыбка стала ещё шире.

– Не притворяйтесь! – возмутилась я.

– Не притворяюсь, – пожал плечами Карцов.

– Он явно…

Я замялась. Как это сказать? «Явно проявляет ко мне расположение?» Звучит самоуверенно. «Ухаживает?» Нет. Александр Карлович ни разу не обозначил это словами. Да, он приезжал, привозил мармелад, ругал за легкомысленность, лез под пулю, жаловался тётушке, пил чай…

Вот попробуй определи.

– Он… ко мне неравнодушен, – наконец выговорила я.

– Полагаю… да… – спокойно кивнул Карцов.

– И вас это не смущает? – нахмурилась я.

– Нет, – улыбнулся мужчина.

– Совсем?

– Я не боюсь… – Андрей Николаевич отломил кусочек баранки и улыбнулся, – хорошей конкуренции… – Вот ведь дипломат.

– А вы уверены, что она… хорошая? – хмыкнула я.

– В лице Александра Карловича? Чрезвычайно, – солидно покивал Карцов.

– Вы его сейчас… хвалите? – у меня аж глаза пытались вылезти за пределы дозволенного.

– Я достаточно уверен в себе, чтобы признавать достоинства соперника, – степенно заявил он.

Такое мужское спокойствие хотелось чем-нибудь ткнуть. Хотя бы ложкой. Но я… удержалась.

– Есть ещё одно обстоятельство.

– Слушаю.

– Евгения Ивановна.

– Что именно? – На этот раз Карцов не улыбнулся, только взгляд стал чуть темнее.

– Вы ведь были её… любовником.

Феня за открытой дверью так резко поставила миску, что ягоды раскатились, но я не повернула головы. Карцов тоже.

– Был, – спокойно подтвердил Андрей Николаевич, и даже не стал юлить.

– И вас не смущает, что теперь вы предлагаете ухаживание женщине, которая… принимала участие в расследовании её убийства?

– Нет, – улыбнулся Карцов.

– Почему?

– Потому что это было очень давно… – Он провёл пальцем по краю чашки.

– Насколько?

– Когда я ещё служил в Белграде.

Я прикинула. Начало его службы там – конец пятидесятых. Почти двадцать лет назад.

– Вы были молодым секретарём, – усмехнулась я.

– Очень молодым и, как теперь понимаю, довольно самоуверенным.

– А Евгения?

В его лице что-то дрогнуло. Не боль, скорее воспоминание.

– Красива, талантлива, невыносима, смешлива… Умела заставить мужчину за один лишь вечер решить, что он встретил женщину всей своей жизни, а через неделю – понять, что она сама так никогда не думала.

Я усмехнулась. Да… на Евгению похоже.

– И отношения… закончились?..

– Давно.

– Совсем?

– Ольга Алексеевна, – он посмотрел прямо, – я надеюсь, вы не собираетесь ревновать меня к покойнице?

Я сначала опешила, потом не выдержала и рассмеялась:

– Вы удивительный человек.

– Это отказ?

– Нет… это… диагноз.

– С вашей тягой к медицине я принимаю это особенно серьёзно.

Я взяла чашку, наконец найдя занятие рукам. Ведь оставался вопрос, который был куда неприятнее предыдущих. Я долго собиралась, но потом всё-таки решилась.

– Андрей Николаевич.

– Да?

– А наследство?

– Что наследство? – не понял Карцов или сделал вид.

– Киснемских… – всмотрелась я в его глаза. – Оно имеет отношение к вашему желанию за мной ухаживать?

Вот теперь он задумался. Не обиделся, не возмутился, не начал уверять, что я нанесла ему страшное оскорбление. И это тоже было ответом.

Андрей Николаевич откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на сад.

– Хотите честно?

– Только так и желательно.

– Хорошо, – он повернулся. – Большое состояние у жены мне не помешало бы.

– Как… романтично… – Я даже ухмыльнулась.

– Вы просили честно.

– Продолжайте.

– Но, если суд решит, что вам ничего не причитается, моего намерения это не изменит.

– Почему? – Теперь уже я смотрела внимательнее.

– Вы необычная…

– Это можно понять и как оскорбление, – нахмурилась я.

– Не в данном случае. – Карцов сцепил пальцы. – У вас незаурядный ум. Вы умеете замечать то, мимо чего другие проходят. Сопоставлять, сомневаться и…

– И предлагать вырывать языки.

– Именно этот аспект я собирался тактично опустить, – улыбнулся мужчина, а я лишь фыркнула в ответ. – Кроме того, – продолжил Андрей Николаевич, – в вас есть авантюрная жилка.

– Александр Карлович называет её «отсутствием инстинкта самосохранения».

– Александр Карлович склонен к драматизму, когда дело касается вас.

Я промолчала, и он продолжил:

– Моя служба, – Карцов чуть пожал плечами, – редко бывает спокойной. Назначения, переезды, другие страны. Люди, которые улыбаются вам за столом, а на следующий день пытаются подкупить секретаря. Мне меньше всего нужна жена, которая при слове «подкуп» упадёт в обморок или всю жизнь будет считать Петербург единственным возможным местом, достойным проживания.

– А я, значит, готова жить где угодно? – возмутилась я подобным запросам.

– Вас признали мёртвой после долгой болезни, а через несколько месяцев вы полезли в шпионское дело, а сейчас, после покушения, собираетесь поступать на медицинские курсы. Думаю, смена страны вас не убьёт.

Я чуть не поперхнулась. Если бы он знал, насколько точен.

– Ещё что-то? – Мне уже даже стало интересно.

– Вы честолюбивы.

– Вот это уже звучит сомнительно, – нахмурилась я.

– Почему? Честолюбие не порок, пока человек умеет им управлять. Вы хотите большего, чем жизнь провинциальной учительницы. Не стыдитесь этого. Мне нравится. – Он обходился без пылких речей и высокопарных слов, и оттого сказанное казалось только весомее. – Вы умны, наблюдательны. Способны поддержать разговор с людьми разного положения. Не падаете в обморок от неприятных фактов. И… – Карцов чуть замялся.

– Что?

– У вас есть чувство патриотизма.

– Это вы откуда взяли? – моргнула я.

– По вашим реакциям на войну, по отношению к архиву, по тому, как вы говорили о людях, продающих государственные сведения. – Он наклонился чуть вперёд. – Для меня это важно. И главное – вы честны.

Я опустила глаза. Вот тут стало неприятно. Очень. Будто кто-то осторожно ткнул пальцем в место, которое я старательно закрывала от всех.

Честна… Я, Ирина Миронова, живущая под чужим именем – именем умершей Ольги Васильчиковой. Женщина, что каждое утро видит в зеркале не своё лицо. Женщина, которая обманывает тётушку, Бырдина, Бретцеля, а теперь ещё и Карцова. Обманывает по большей части не словами. Просто позволяет им верить в собственные догадки. Щёки стали горячими.

– Не идеализируйте меня… – Взяла чай, хотя пить не хотелось. – Вы знаете меня слишком мало.

– Для этого и существуют ухаживания.

Он произнёс это спокойно, разумно, и я вдруг поняла, почему дипломат в нём никогда не выключается до конца. Даже предложение ухаживания он строил как переговоры. Намерение, условия, риски, преимущества. И всё же не было ощущения, что меня оценивают как лошадь на ярмарке… Скорее – как возможного союзника. Для Карцова, наверное, это и было одной из форм близости.

Мы немного помолчали. Самовар тихо потрескивал. Феня на кухне уже перестала изображать, что перебирает крыжовник, и теперь, судя по звукам, совершенно бесшумно мыла одну и ту же тарелку.

– Впрочем, – Андрей Николаевич вдруг усмехнулся, – я не считаю себя хуже Бретцеля.

– А мы опять к нему вернулись? – От неожиданности я подняла голову.

– Приходится. Вы сами назвали его первым препятствием. Хотя, насколько я знаю, Александр Карлович, приехав в Рязань, весьма активно ухаживал за наследницей Киснемских.

– За лже-Татьяной… я помню... – Мне стало довольно неприятно.

– Александр Карлович – человек практичный, – продолжил он. – Красивая молодая женщина, большое состояние, хорошее положение, семья с дипломатическими связями… отличный выбор…

– Но… ведь прекратил… ухаживать… – Я почувствовала, как ложка в пальцах стала холодной.

– Только когда стало ясно, – чуть нахмурился Карцов, – что Татьяна связана с преступлением.

В груди полоснуло так резко, будто кто-то приложил раскалённый металл... хотя… мы тогда вообще едва знали друг друга. Так почему же так больно от этих слов?

– Более того, – продолжил Андрей Николаевич, видимо, не заметив моего состояния, – именно Александр Карлович сильнее всех настаивал на том, чтобы для Марии выбили гарантии. Он-то меня и убедил.