Глава 42

– Оказывается, Гардинг приехал в Рязань сразу после Евгении Ивановны.

– Что? – замерла я.

– Он вообще не сидел здесь постоянно, – Карцов говорил спокойно, но каждое слово словно по-новому открывало картину преступления, – а лишь наведывался время от времени.

Я нахмурилась. Конечно же – зачем опытному агенту годами торчать в провинциальной Рязани, когда для наблюдения существуют люди дешевле и незаметнее?

– Чтобы контролировать Марию?

– Да… но в этот раз ещё и для того, чтобы предупредить... и попытаться завершить операцию.

– Каким образом?

– Гардинг считал, что болезнь Капитолины Петровны даёт последний шанс. Евгения приезжает, Мария изображает дочь, но избегает близкой встречи. Затем «Татьяна» исчезает.

– Похищение… – понятливо закивала я.

– Именно… – постучал ногтем по набалдашнику трости Карцов. – Гардинг собирался разыграть похищение Татьяны. Евгении должны были сообщить, что дочь у них. В обмен – доступ к архиву или хотя бы помощь в его поисках.

– Но… Евгения могла потребовать доказательство, что дочь действительно похищена.

– Гардинг рассчитывал на записку... в крайнем случае Марию могли показать издалека.

– Опасно.

– Очень. Но Евгения не видела настоящую дочь много лет. Гардинг надеялся успеть закончить дело раньше, чем певица окажется с Марией лицом к лицу.

Я вспомнила Татьяну-Марию, исчезающую из комнаты при каждом появлении Евгении.

– Поэтому она избегала матери.

– Да. Но не только поэтому. – В голосе Карцова появилась странная интонация, и я насторожилась.

– Что ещё?

– Гардинг утверждает, что Мария перестала быть просто исполнительницей намного раньше.

– В смысле?

– Она слишком хорошо вошла в роль.

– Она начала считать себя… Татьяной… – Я почувствовала холодок под лопатками.

– Почти… – Андрей Николаевич говорил медленно, словно сам до сих пор переваривал услышанное. – Представьте: идут годы. Она одна в доме со старухой, которая зовёт её внучкой. Слуги подчиняются, соседи кланяются. Есть деньги, положение, имя. Тебе рассказывают воспоминания, и ты учишься помнить их как свои. Поправляют твой почерк, манеры, привычки. А потом перестают поправлять, потому что ты уже сама знаешь, как должна вести себя Татьяна Киснемская.

Мне стало неуютно – слишком знакомая тема: чужое имя, чужой дом, чужие люди, которые постепенно становятся своими. Я машинально потёрла ладонью предплечье.

– И состояние.

– Да.

– Она понимала, что после смерти Капитолины наследует всё.

– Очень хорошо понимала, – посмотрел прямо на меня Карцов. – И не хотела терять.

– Поэтому… саботировала похищение.

– Не сразу.

– И что случилось?

Андрей Николаевич замолчал. Лицо стало жёстче.

– Мария действительно готовилась исчезнуть. Гардинг дал указания. Всё было почти готово. Но незадолго до этого она случайно услышала разговор Евгении с Капитолиной Петровной.

– Какой?

– Евгения просила мать поторопиться с завещанием.

– В пользу кого? – нахмурилась я.

– В свою. Думаю, Евгения считала себя естественной наследницей родителей, а дочь – слишком молодой, легкомысленной или ненадёжной для раздела состояния на доли. Возможно, хотела распорядиться средствами сама. Мы так и не узнаем...

Я вспомнила напряжённые взгляды. Разговоры в доме. Марию, которая годами ждала смерти «бабушки», чтобы получить состояние. И вдруг появляется «мать» и пытается всё забрать.

– Она испугалась…

– Не только... – чуть сжал губы Карцов. – Думаю, она… разозлилась.

Я уже подозревала ответ, но всё равно спросила:

– Евгению убила… Мария?

– Да.

Слово прозвучало почти буднично, и от этого стало хуже.

– Гардинг уверен?

– Настолько, насколько человек может быть уверен в поступке, который полностью разрушил его собственный план.

Я медленно откинулась на спинку дивана. Вот оно… Всё это время мы искали большую причину: шпионов, архив, предателя при дворе, международную операцию… А Евгению убили из-за наследства. Точнее – из-за женщины, которая слишком долго жила чужой жизнью и не захотела с ней расставаться.

– Чем?

– Яд, небольшую часть которого незаметно украла ещё в Европе, перед поездкой сюда. Поэтому и появился след к их старым делам.

– Она подмешала его Евгении в напиток? – Я прикрыла глаза, чтобы спросить это.

– Да.

– И… Гардинг… не приказывал?

– Нет.

– Даже не знал?

– Узнал после.

– И что сделал? – Я открыла глаза.

– По его словам, впервые за много лет ему хотелось задушить агента собственными руками. – Карцов криво усмехнулся. – Он очень гордится своими «точными операциями». А тут марионетка, которую он сам выучил стрелять, вскрывать замки и лгать, внезапно решила, что имеет собственные интересы.

– Бедняжка Гардинг.

– Я выразился примерно так же.

– Значит, после смерти Евгении весь план с похищением рухнул.

– Полностью. Оставалось ждать смерти Капитолины Петровны, а потом спокойно разобрать дом.

– По кирпичику.

– Если понадобится – да.

– И тут появляюсь… я… – Горькая улыбка перекосила моё лицо.

– Именно… – серьёзно посмотрел на меня Карцов.

– Потрясающе… – Я встала и прошлась по комнате. Ковёр приглушал шаги. За дверью кто-то кашлянул, в коридоре шелестели бумаги.

– То есть если бы я не полезла в смерть Евгении…

– Мария получила бы наследство… дом распродали бы…Вероятно, Гардинг с людьми перебрал бы все бумаги.

– Да… Но письмо, письмо всё равно не нашли бы… – Я остановилась у окна, снаружи блестел купол угловой ротонды. – Ведь архив хранился у нас, но о тётушке, скорее всего, даже бы не вспомнили. А Мария наверняка уехала бы… богатой Татьяной Киснемской.

– Если бы Гардинг позволил.

– Вот именно… – Я обернулась. – А она этого не понимала?

– Думаю, понимала. Поэтому и боялась… – медленно вздохнул Карцов.

– И, возможно, поэтому так нервничала последние месяцы. Операция должна была закончиться, а вместе с ней – её жизнь как Татьяны.

Я вспомнила её лицо: холодное, высокомерное, иногда отчаянное. Теперь почти каждое движение получало второй смысл.

– А нам она всё свалила на Гардинга.

– Да.

– И получила обещание о помиловании.

– Не напоминайте… – Вот теперь Карцов поморщился.

– Андрей Николаевич…

– Не надо.

– Вы же почти гарантировали ей…

– Я знаю, что гарантировал.

– Убийце…

– Ольга Алексеевна… – Он снял перчатку и потёр переносицу. Впервые этот безукоризненный дипломат выглядел так, будто изо всех сил сдерживает ругательство – видимо, воспитание не позволяло. – В моё оправдание: в момент переговоров мы считали её участницей, но не непосредственной убийцей.

– Вот начальство обрадуется…

– Начальство будет в восторге… – зло выдохнул Карцов.

Я не удержалась и рассмеялась. Карцов тоже. Только веселья в этом было мало.

– Что теперь с обещанием? – Я аккуратно промокнула глаза.

– Будут решать в Петербурге. Помилование – не моя собственность, я лишь добился предварительного согласия на ходатайство при условии полного сотрудничества.

– А она скрыла главное.

– Именно… – усмехнулся он. – Так что формально у начальства прекрасная возможность объяснить мне, что впредь следует осторожнее выбирать тех, за кого я прошу.

– Вас накажут?

– У меня были определённые виды на дальнейшее назначение… – пожал плечами Карцов.

– Какие?

– Италия.

– И?

– Теперь, думаю, найдут место с менее приятным климатом.

– Например?

– Если особенно повезёт – там, где летом мошкара ест людей живьём, а зимой человек сам просит, чтобы его съели.

– Тьмутаракань? – засмеялась я.

– Что-то вроде того...

Несколько секунд мы молчали, потом я вспомнила главное.

– А Гардинг рассказал что-нибудь о письме?

– Нет, – покачал головой Карцов.

– Значит, ваша уловка помогла только раскрыть убийство, но документ по-прежнему не найден.

– Да.

– И… вы скоро уедете…

– Да. – Он не стал притворяться, что не понял.

– Оба?

– Скорее всего.

Я отвернулась к окну. Почему-то именно эта мысль отозвалась болью. Хотя я знала. Конечно, знала. Бретцель – столичный чиновник, и его миссия здесь подходит к концу. Карцов вообще приехал ненадолго. Им предстоит увезти архив, Гардинга, Марию – и вернуться туда, где решаются подобные дела. А я останусь в Рязани. С письмом от курсов, в котором сказано: приходите через год. Просто замечательно.

Карцов, кажется, заметил что-то на моём лице, но тактично продолжил о другом:

– Все бумаги Киснемских тоже заберём до последнего клочка. В Петербурге их будут изучать дальше.

– И вы решили перед отъездом устроить наше… наследство.

– Не устроить. – Андрей Николаевич улыбнулся. – Лишь убедиться, что местные власти не забудут о двух дамах после того, как столичные чиновники исчезнут за горизонтом.

– Очень благородно.

– Очень практично… – Он поправил манжету. – Имущество Киснемских всё равно окажется предметом долгого разбирательства. Лучше сразу обозначить ваши права.

– Бретцель поэтому так рьяно защищает тётушку?

– В том числе. – Карцов посмотрел на дверь, за которой находился Александр Карлович, потом на меня. – Я дипломат. Потому чаще всего предпочитаю молчать.

Я улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

– Андрей Николаевич.

– Да?

– Тётушке не говорите.

– О Марии? – сразу понял он.

– О том, что именно она… убила Евгению. – Карцов задумался, а я заговорила быстрее: – Ираида Степановна и так слишком много вынесла. Капитолина была ей роднёй. Евгению она знала, Татьяну жалела. Потом оказалось, что внучку подменили, настоящая девушка погибла… Теперь ещё выяснится, что женщина, которую Капитолина считала внучкой и к которой, возможно, успела привязаться, сама убила её дочь. – Я сжала пальцы. – Не надо. Это уже ничего не изменит для тётушки, – продолжила я тише. – Следствие закончится и без её участия. Пусть думает, что Евгению убили люди Гардинга из-за архива.

– Это утаивание…

– Да. Но так будет лучше…

Он долго смотрел на меня. Не осуждая, просто взвешивая.

– Александр Карлович согласится?

– Я его уговорю.

– Вы опасная женщина, Ольга Алексеевна, – тихо рассмеялся Карцов.

– Мне уже говорили.

Он поднялся, за дверью послышались шаги. Возвращались остальные. Андрей Николаевич надел перчатку и, прежде чем дверь открылась, негромко произнёс:

– Хорошо. Ираиде Степановне я не скажу. – Дверная ручка повернулась. – Но с Бретцелем, – добавил Карцов совсем тихо, – разбирайтесь сами.

В комнату вошла тётушка под руку с Александром Карловичем и тот сразу посмотрел на нас.

– О чём вы говорили?

– О погоде… – улыбнулась я.

Карцов кашлянул в кулак, Александр Карлович прищурился:

– Не верю.

– Это уже ваша проблема… – рассмеялась я и впервые за весь день почувствовала себя почти нормально. Почти... Потому что два человека, к присутствию которых я успела слишком сильно привыкнуть, собирались очень скоро уехать из Рязани. И это портило мне настроение даже хуже письма из столицы. Но… я переживу.