Глава 41

Почта в этот день прибыла слишком рано – во всяком случае, для дурных вестей. Мы ещё сидели за завтраком, самовар сердито пофыркивал на краю стола, Феня подала горячие оладьи, а тётушка никак не могла подобрать брошь к серой шали, когда в передней послышался стук. Матрёнка кинулась открывать и вскоре вернулась, неся в руках два конверта.

– Почта, барышня. Сказали, что один вам.

Я сразу обратила внимание на обратный адрес – Петербург. Пальцы мгновенно похолодели. Экая глупость. Письмо ещё не вскрыто, а сердце уже колотилось где-то под самым горлом.

– Не от Алексея ли? – подняла голову Ираида Степановна.

– Ничего важного, – почему-то соврала я.

Тётушка прищурилась, но в этот момент Феня поставила перед ней вазочку с вареньем и отвлекла разговором о том, не слишком ли прохладно будет ехать в открытом экипаже, и я тут же сунула письмо в карман юбки.

Завтракала я, совсем не чувствуя вкуса еды. И только потом, когда Ираида Степановна ушла переодеваться, а на кухне загремела посуда в руках Фени, заперлась у себя. Конверт вскрывала аккуратно, ножом, но руки дрожали. Прочитала письмо раз, другой… третий. Смысл письма от этого не менялся к лучшему: приём документов на текущий учебный год уже завершён, прошения рассмотрены, места распределены. Приди моё обращение хотя бы месяцем раньше – вопрос ещё можно было бы обсудить. Теперь же – поздно. Мне советовали попытать счастья в следующем году.

Я села на край кровати, держа письмо в руках. Месяц… всего лишь месяц… Если бы я занялась этим раньше… А месяц назад Александр Карлович лежал в нашей комнате с простреленным плечом, и я меняла ему повязки, следила за температурой, ночами считала пульс. Потом появились допросы, Гардинг, Мария, архив, письма, вся эта бесконечная круговерть. И вот теперь один год жизни просто псу под хвост. Это, конечно, не вся жизнь… всего лишь год... Для женщины, которая уже однажды прожила сорок два года, – вообще смешной срок…

Так я себе и говорила… но не помогло.

Невольно смяла край письма и сразу разгладила его обратно. Незачем срывать досаду на бумаге, она ни в чём не виновата. Да и Александр не виноват… особенно Александр. Это я сама не написала раньше, сама отложила, сама позволила другим делам занять все мои мысли. Но от понимания становилось только досаднее.

Я положила письмо в ящик стола, под учебники. Поглубже. Тётушке пока говорить не буду. Она и так последнее время хваталась за сердце от каждого моего поступка. Теперь начнёт причитать, что Петербург мне не нужен, что это знак, что надо остаться, что всё к лучшему…

А мне сейчас меньше всего хотелось слышать, что «всё к лучшему». Иногда всё просто плохо, и надо это пережить.

Я умыла лицо холодной водой и посмотрела в зеркало.

– Ну вот, Ольга Алексеевна, – пробормотала отражению. – Мы снова опоздали.

Отражение выглядело достаточно злым, чтобы не спорить.

Александр Карлович приехал ровно к десяти. Разумеется. Люди вроде Бретцеля, вероятно, даже на собственные похороны явились бы минута в минуту. Но сегодня он был не один, следом остановился экипаж Карцова. Я вышла на крыльцо вместе с тётушкой и сразу поняла, что утро обещает быть занимательным.

Андрей Николаевич появился первым: безупречно одетый, почти полностью седой, высокий, подтянутый. Сегодня он всё-таки был ближе к своему чину: строгий тёмный сюртук, перчатки, цилиндр, трость. Никаких украшений, кроме булавки в галстуке.

– Ираида Степановна, – улыбнулся Карцов, – доброе утро. Надеюсь, позволите предложить руку?

– Благодарю, Андрей Николаевич… – едва успела ответить тётушка.

– Я помогу! – Александр Карлович возник рядом с ней так быстро, будто всю дорогу только и ждал этого момента. Он подал Ираиде Степановне руку раньше Карцова.

Я моргнула, Андрей Николаевич тоже, потом посмотрел на меня. В глазах мелькнуло веселье.

Ага, значит, не мне одной показалось.

– Александр Карлович, – тётушка растерянно опёрлась на его локоть, – я вполне могу идти сама.

– Разумеется, но ступенька высокая.

Ступенька, разумеется, была самой обычной.

Я медленно отвернулась, чтобы не рассмеяться, а Карцов оказался рядом.

– Кажется, сегодня нам с вами отведены вторые роли, Ольга Алексеевна.

– Вам непривычно?

– Чрезвычайно. Обычно я хотя бы знаю весь регламент.

– А тут не знаете?

Андрей Николаевич чуть повернул голову. Впереди Бретцель уже помогал тётушке сесть в экипаж, поправлял подножку и зачем-то проверял, хорошо ли уложена шаль.

– Кажется, – тихо хмыкнул Карцов, – начинаю догадываться.

– Только сейчас?

– Дипломатия учит не спешить с выводами.

– Следовало чаще общаться с Александром Карловичем. Он выводы делает сразу, обычно за всех.

– Слышал, – улыбнулся Карцов, – и неоднократно.

Дворянское собрание выглядело так, будто прекрасно знало, кому дозволено переступать его порог. Колоннада главного фасада смотрела на прохожих с величавым спокойствием и лёгким превосходством, а угловая ротонда под округлым куполом добавляла всему сооружению такой солидности, что человек в простенькой шляпке невольно начинал вспоминать, достаточно ли безупречно выглядят его перчатки. На ступенях дежурил лакей, внутри смешивались запахи воска, старого дерева и бумаги, а где-то на границе восприятия упрямо держался табачный дым – хотя в приёмных, насколько я понимала, курить всё-таки не полагалось.

Нас проводили в просторную комнату с высокими окнами, и там начались бесконечные разговоры, бумаги, отсылки к статьям о наследстве – в них я не разбиралась и разбираться не хотела. Голова резко загудела, так что я отошла и решила отдать дело в руки мужчин, а сама огляделась.

Фёдор Николаевич Рюмин оказался сухощавым мужчиной с внимательными глазами и привычкой постукивать пальцем по столу, когда юрист начинал слишком длинно объяснять очевидное. Представитель вице-губернатора тоже присутствовал, хотя сам Аполлон Николаевич Волков задерживался.

Александр Карлович немедленно занял место рядом с тётушкой, а не со мной.

– Ираида Степановна, не подписывайте пока ничего.

– Я всего лишь смотрю.

– Всё равно.

– Александр Карлович, я умею читать.

– Я не сомневаюсь.

– Тогда почему вы забрали лист?

– Там примечание мелким почерком.

Карцов, стоявший возле окна, поймал мой взгляд, я приподняла брови. Он едва заметно развёл руками. Через десять минут Андрей Николаевич попробовал подойти к Ираиде Степановне с чашкой воды – Бретцель уже наливал ей сам. Через пятнадцать Карцов предложил объяснить один из пунктов.

– Я объясню, – тут же отрезал Александр Карлович.

Через двадцать минут Андрей Николаевич просто подошёл пожелать тётушке не утомляться. Бретцель неожиданно обнаружил, что Ираиде Степановне нужно пересесть ближе к окну…

Теперь я была уверена: это ревность… и, кажется, он вздумал действовать по методу Карцова, подобравшись через тётушку, хотя та, откровенно говоря, его недолюбливала. Вот уж не думала, что он способен на такую прыть...

Впрочем, красивый, статный, но по большей части седой дипломат и правда с наскоку очаровал Ираиду Степановну разговорами о Белграде и её покойном муже. Очаровывать Карцов умел профессионально. А Бретцелю это явно не нравилось.

Я присела на диван у окна, Карцов через минуту устроился рядом.

– Вас изгнали? – поинтересовалась я.

– Меня не допускают к вашей тётушке.

– Сочувствую.

– Вы кажетесь довольной.

– Я впервые вижу Александра Карловича таким… нелепым.

– Пользуйтесь случаем. Он редкий.

Я улыбнулась, но, видно, недостаточно убедительно.

– Что случилось? – внимательно посмотрел на меня Карцов.

– Ничего.

– Это «ничего» у вас с самого утра.

Я отвернулась к окну. Снаружи двигались экипажи, мелькали зонтики, по мостовой неторопливо шёл человек с корзиной. Солнце отражалось в стекле соседнего дома.

– У меня обычное лицо.

– Нет.

– Вы тоже теперь эксперт по лицам?

– Это моя профессия.

Точно… совсем забыла.

– Не хотите – не рассказывайте. – Андрей Николаевич откинулся на спинку дивана. – Но тогда придётся обсуждать погоду.

– Это угроза?

– Самая страшная из доступных.

Я фыркнула и несколько секунд молчала, потом всё-таки выдохнула:

– Пришло неприятное письмо из Петербурга.

– От кого?

– С Высших врачебных женских курсов при Медико-хирургической академии.

– Вы подавали прошение? – Карцов повернулся ко мне со всей серьёзностью.

– Да.

– Хотите учиться медицине?

– Хотела.

– Почему в прошедшем времени?

– Опоздала… – Я сжала пальцы на складке юбки.

– Насколько?

– На месяц.

– И всё?

– Что значит «и всё»? – Я резко посмотрела на него.

– Вас ведь не признали неподходящей?

– Нет.

– Не отказали по происхождению, образованию, возрасту?

– Нет.

– Просто набор уже закончен?

– Да.

– Тогда не всё потеряно, – задумчиво провёл пальцем по рукояти трости Карцов. – Просто приедете позже.

– Через год.

– Год проходит быстрее, чем кажется. Просто вам, в вашем возрасте, это кажется долгим…

Я прикусила язык, чтобы не съязвить. А ведь этот импозантный мужчина за сорок был ровесником мне той… Боже, я уже говорю о себе в прошедшем времени… ровесником мне из прошлой жизни. И тут я присмотрелась к нему повнимательнее. А хорош, чертяка! Красив, судя по всему, при деньгах (да и вряд ли отправили бы его ещё совсем молодым служить в посольство просто так – мальчику из ниоткуда; значит, есть за спиной родня, а с ней и… средства). Плюс наверняка за ним тянется целый шлейф романов и любовниц.

– Почему именно медицина? – неожиданно прервал мои размышления Карцов.

Тут я и правда задумалась. Как объяснить? Тем, что я посвятила ей всю прошлую жизнь? Тем, что мёртвое тело мне понятнее живого человека? Тем, что после лаборатории, реактивов, микроскопов, запаха дезинфекции и металла хирургических инструментов роль преподавательницы словесности ощущается на мне чужим платьем?

– Мне интересно, как функционирует человек, – наконец выдохнула я. – Не только почему болеет и умирает, а что можно успеть сделать, чтобы его спасти... И что уже нельзя…

– Вы ведь не просто хотите стать доктором… – Андрей Николаевич стал весьма серьёзным.

– А кем?

– Не знаю, – он склонил голову набок, – но, когда вы говорите об этом, лицо становится совсем другим. Воодушевлённым…

– А вот Александр Карлович считает, что я слишком много лезу не в свои дела, – произнесла, отвернувшись.

– Александр Карлович считает своим делом всё, к чему успел первым приложить руку.

Я улыбнулась и посмотрела через комнату. Бретцель стоял рядом с тётушкой, склонившись над каким-то документом, а Ираида Степановна что-то ему объясняла, касаясь пальцем строки.

– А вы как видите своё будущее? – тихо продолжил Карцов.

Вопрос оказался неожиданно неприятным, потому что ответа не было. Петербург, учёба, работа, медицина… Но дальше? Дом тётушки? Наследство? Бретцель?

Нет! Последняя мысль снова пришла без приглашения, и я раздражённо поправила перчатку.

– Хотела учиться. Потом… не знаю.

– Замуж?

– Вы сейчас как чиновник спрашиваете или… как мужчина? – покосилась я на него.

– Как любопытный человек… – рассмеялся Карцов.

– Тогда ответ тот же: не знаю.

– Хороший ответ.

– Обычно все считают наоборот.

– Обычно люди лгут себе куда охотнее, чем другим.

Я хотела что-то сказать, но краем глаза заметила, что Бретцель повернул голову в нашу сторону и… смотрит. Причём явно давно. Я улыбнулась Карцову шире, просто из вредности. Брови Александра Карловича сошлись. Вот! Теперь всё честно.

Разговоры о наследстве затянулись. Фёдор Николаевич ушёл в соседнюю комнату с юристом. Бретцель увёл тётушку туда же – разумеется, помогать. Мы с Карцовым остались в приёмной. Лучшего случая, пожалуй, не предвидится.

Я подождала, пока дверь закроется, потом наклонилась ближе.

– Андрей Николаевич.

– Да?

– Что там с Гардингом?

– Я знал. – Он сразу улыбнулся. Нет, не просто улыбнулся, ухмыльнулся.

– Что?

– Что вы выдержите ровно до момента, когда Александр Карлович отвлечётся.

– И?

– И что?

– Вы попробовали?

– Допустим… – Карцов провёл большим пальцем по подбородку.

– Про Кутайсова?

– Возможно.

– Про каторгу?

– Ольга Алексеевна…

– А язык?

– Нет. – Он вдруг рассмеялся. Тихо, в ладонь.

– Значит, не угрожали?

– Я этого не говорил.

– Ну так и что?

– Государственная тайна.

– Удобно.

– Чрезвычайно.

– И сработало? – Я скрестила руки.

Улыбка исчезла не сразу. Карцов посмотрел на закрытую дверь, убедился, что никто не идёт, потом заговорил тише:

– Частично.

– Что значит частично?

– Гардинг не испугался так, как вы надеялись.

– А как?

– Лишь ненадолго вышел из себя.

– Даже так?.. – Это уже интереснее.

– Для него – почти неприличное поведение. До этого он держался безупречно: улыбался, острил, рассуждал о международном праве… – прищурился Карцов. – Но стоило ему понять, что Мария помогла нам добыть бумаги и в награду получила шанс на вторую жизнь, а его жизнь пойдёт в размен… Он озлобился, а после и вовсе назвал нас идиотами.

– Это он и раньше говорил.

– Теперь подробно объяснил почему.

– Рассказывайте. – Я придвинулась ближе.