ГЛАВА 15. КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

– Не тряситесь столь откровенно, не съедят же они вас, – насмешливо улыбнулся Титов, наблюдая за суетливыми попытками Брамс избавиться от своей дорожной униформы и прихорошиться.

   Сначала она сдвинула на лоб очки, потом потянула наверх анорак, только после этого вспомнила про шлем и попыталась одновременно избавиться и от него, но руки от волнения слушались плохо. Суетой своей вѣщевичка добилась только того, что узел на макушке рассыпался и волосы намертво зацепились за пряжку шлема и очки. Учитывая наполовину стащенную грубую брезентовую робу, положение оказалось незавидным.

   Аэлита зло зашипела и явно вознамерилась освободиться ценой порванного шлема или, скорее, пары клочьев волос. Допустить этого Натан, конечно, не мог, поэтому легко перехватил девичьи запястья и мягко отвёл их в сторону.

   – Всё будет хорошо, – твёрдо сообщил Титов. Чуть повернул страдалицу и вынудил её наклонить голову, чтобы добраться до застёжки и освободить запутавшиеся кудряшки.

   – Мне бы вашу уверенность, – вздохнула Брамс, легко доверившись рукам поручика.

   Управился Натан быстро, повесил шлем и очки на руль, следом стянул с вѣщевички анорак – та лишь покорно подняла руки, словно ребёнок. Развернув девушку к себе спиной, ловко выбрал из волос шпильки, с удовольствием пользуясь благовидным предлогом зарыться пальцами в шелковистые рыжие пряди. Впрочем, быстро одёрнул себя и заставил отвлечься от этого увлекательного занятия. Держа заколки в зубах, проворно собрал волосы, скрутил, завернул, заколол – всё это заняло несколько секунд.

   Развернув Аэлиту к себе лицом, оглядел, ровно ли вышла причёска.

   – Сойдёт, - решил Титов и, не удержавшись, легко коснулся губами лба девушки, у самых волос.

   Аэлита ощупала пучок и свою голову, глядя на поручика со смесью благоговения и изумления.

   – Где вы так наловчились?. .

   – У меня две сестры, – легко улыбнулся он. - Одна старше на год, вторая – младше на четыре, на них вот и натренировался.

   – Они в Петрограде? - полюбопытствовала вѣщевичка.

   – Да, и обе вполне счастливы, - пожал плечами Титов. - Ну что, пойдёмте? Перед смертью, говорят, не надышишься.

   – Умеете вы утешить, - вздохнула Аэлита, но всё же улыбнулась и, кивнув, решительно двинулась к крыльцу.

   Дом Брамсов был старый, ещё деревянный, но ухоженный. Не дом – уютное семейное гнездо, в котором чувствовалась и женская рука, и мужская. Сложно было представить рассеянного Льва Селивановича в роли крепкого и рачительного хозяина, однако с домом он, на удивление, возился с удовольствием. Постоянно что-то перестраивал и придумывал, с большой энергией воплощая все достижения прогресса, хотя делал это не сам, обыкновенно приглашая мастеров. В доме давно уже были проведены свет и водопровод, и даже установлен буквально пару лет назад изобретённый вѣще-электрический водонагреватель – игрушка редкая и сложная, которая пока не получила широкой известности, но обещала через пару лет, после некоторых доработок, завоевать себе место в сердцах и домах людей.

   – Ой, Алечка, здравствуй. Натан Ильич, добрый вечер. - Дверь открыл отец семейства, и Аэлита не удержалась от облегчённого вздоха: раз уж папа дома, то всё должно пройти спокойно. Во всяком случае, она на это надеялась. - Это у вас только закончилось ночное дежурство? Долго, – протянул он, но не укоризненно, а скорее уважительно, и после крикнул в дом: – Людушка, накрывай на стол, гости! Да вы проходите, не стойте на пороге.

   – Здравствуйте, - ровно проговорила Людмила Викторовна, возникая в дверях. Остро, пронзительно глянула на дочь, но та старательно отводила глаза.

   – Да мы ужинали уже, - нервно отмахнулась Аэлита и, привычно разозлившись на себя за смятение и неуверенность, выпрямилась, вскинув голову, и заявила, глядя на отца: – Я за вещами. За частью. Я хочу жить своей жизнью и решать, как её устраивать. Жалование у меня замечательное, его вполне хватит.

   – Откуда вдруг такое стремление? - озадачился Лев Селиванович.

   – Тогда за меня точно никто решать не сможет, и даже пытаться не будет, - проговорила она, бросив обиженный взгляд на мать.

   – И где же ты жить собираешься? – всё так же ровно спросила женщина, скрещивая руки на груди.

   – А вот у Натан Ильича, - бесхитростно созналась Аэлита, отчего сам Натан Ильич поперхнулся воздухом, мать её побагровела от негодования, и только отец семейства, чуть нахмурившись, неуверенно проговорил:

   – Не знаю, удобно ли будет…

   – Не у Натана Ильича, а у той же хозяйки, - поспешил вмешаться Титов, пока мать семейства не хватил удар от этакого нравственного падения дочери. – Хорошая женщина, вдова, сдаёт несколько комнат.

   – Так это вы её надоумили? – недобро сощурилась Людмила Викторовна. – Ваше влияние, да? Столичные моды, распущенность, да? А казались таким видным, настоящим офицером!

   – Людушка, ты чего? – Лев Селиванович, глядя на поведение супруги и слушая её слова, сделался совершенно растерянным. – Ну хочет девочка сама пожить, так я большой беды не вижу, она взрослая уже. Кроме того, и повода сомневаться в благородстве Натана Ильича нет никакого…

   – Ты ни в чём беды не видишь! – всплеснула руками Людмила. - Ладно, когда она в учёбу свою ударилась, это хотя бы безопасно, но вот сейчас, со своей этой полицией – это совсем никуда не годится! А если её убьют?!

   Повисла напряжённая тишина. Аэлита, упрямо поджав губы, смотрела в пол, отец – переводил удивлённый взгляд с жены на дочь и обратно.

   Натан, наблюдая за всем этим, отчётливо понял, что шансов прямо сейчас спокойно договориться у семейства Брамсов нет. Он понимал, что и сам отчасти во всём этом виноват – именно он поддержал Аэлиту, потакал её желанию участвовать в расследовании. Может быть, если бы не появился в городе С*** поручик Титов, всего разговора не случилось бы, не произошла эта ссора.

   Вот только обман неизбежно раскрывается, притом в самый худший момент. И, зная вѣщевичку, Натан не сомневался: она не поймёт подобного и посчитает предательством. Так не лучше ли постараться вскрыть нарыв сейчас, пока еще не поздно?

   А еще поручику слишком нравилась эта девушка – вот именно такой необычной, порывистой, искренней, - и очень не хотелось, чтобы она менялась, а подобная обида неизбежно оставит след на её душе. Может, это было эгоистично, но…

   – Аэлите Львовне никто, разумеется, не даст участвовать в задержании опасных вооружённых преступников, у неё нет соответствующей подготовки, – ровно проговорил Титов. – А в прочих случаях вероятность, что с ней приключится беда, ничуть не выше случайных неприятностей на улице.

   – То есть вы не возражаете, чтобы она якшалась с отбросами и преступниками? Считаете это нормальным для приличной девушки? - язвительно проговорила мать семейства. - Вот интересно, свою жену, сестру или дочь вы бы тоже отпустили заниматься подобным?

   – Моя старшая сестра – штурман дирижабля, младшая сестра – судебный медик, и это совершенно не помешало их замужеству. Так что – да. Если дорогой для меня особе захочется избрать опасную профессию, я окажу ей всяческую поддержку, чтобы она выучилась скорее и лучше и обрела уверенность в себе. Потому что сильная личность, которой что-то запрещают, изыскивает способы настоять на своём и куда чаще попадает в беду, - твёрдо проговорил он. И после небольшой паузы добавил, прямо глядя в глаза женщине и даже сумев удержаться от язвительности: – И уж точно я не стал бы пользоваться связями и знакомствами, чтобы не допустить её до интересного дела, ограничить и, хуже того, устроить личную жизнь.

   Людмила Викторовна смущённо вспыхнула и отвела взгляд – она поняла, что имел в виду поручик. Но всё же упрямо проговорила:

   – Вот когда будут свои дети, тогда и посмотрите, каково это!

   – Возможно, тяжело, но необходимо, потому что дети должны жить своей жизнью, - отозвался на это Натан и продолжил увещевательно: – Аэлита Львовна – очень рассудительная, осторожная и разумная девушка, она никогда не станет лезть на рожон. Вам стоит больше доверять ей.

   – Если бы она еще была самостоятельной и могла о себе позаботиться! – шумно вздохнула женщина, явно уже сдаваясь.

   – Вашей дочери порой сложно понимать окружающих, но это не имеет никакого отношения к самостоятельности.

   Людмила Викторовна еще некоторое время сопротивлялась и сомневалась, но Титов её в итоге уговорил, дав слово офицера, что станет беречь Аэлиту как зеницу ока. Обещать подобное было нетрудно: мужчина и так планировал сделать всё возможное для безопасности девушки. Куда труднее было сохранять спокойствие и сдерживаться на протяжении всей этой сцены: уж слишком хотелось поручику прямо высказать всё, что он думал об этой женщине с её интригами.

   Брамс в разговоре не участвовала, только поглядывала на родителей и поручика и напряжённо прислушивалась, ожидая итога. На Титова она очень надеялась и верила, что он действительно всё решит, но окончательно перевела дух, лишь когда мать устало махнула рукой со словами: «Да Бог с вами! Лучше бы у меня три сына было…» – и ушла в глубь дома.

   Лев Селиванович тоже не вмешивался в разговор, заметно тяготясь им и нервной атмосферой, и, когда спор кое-как разрешился, с явным облегчением покинул прихожую, в которой под светом небольшой люстры с одинокой слабой лампочкой происходила вся эта «баталия». Сыскари остались вдвоём.

   – Аэлита Львовна, может, теперь вам вовсе нет смысла куда-то уезжать? – осторожно предложил Титов. - Ваша матушка, кажется, не намерена больше чинить препятствия вашей службе.

   – Нет, я всё решила, - насупилась Брамс. – Это она сейчас, при вас, согласная, а потом – не поручусь. И вообще, одной лучше, ни перед кем отчитываться не надо. А то словно мне пять лет!

   – Одной не лучше, - уверенно возразил Натан. - Родители вас любят, не нужно судить их столь строго. Да, они люди и могут ошибиться, даже обидеть ненароком, но неужели одна их ошибка заслуживает такой разительной перемены? Дайте матери еще один шанс. Люди не вечны, и мы не знаем, как жизнь повернётся завтра, и завтра может стать поздно мириться. Я не пытаюсь отговорить вас и убедить остаться, жить своим умом – вполне достойное решение, на которое вы имеете право. Но я прошу, поговорите с ней хотя бы теперь, когда она успокоилась и смирилась с вашим выбором. Не дело это, чтобы чужой человек промеж вас вестовым служил.

   Аэлита слушала мужчину внимательно, хмурясь и раздумывая над его словами. Вѣщевичка хоть и понимала беспокойство матери, но не собиралась в угоду ему отказываться от собственных желаний и планов. В конце концов, жизнь-то её, Аэлиты, и она уже вполне взрослая особа, образованная, способная себя содержать. Она же сама в родительскую жизнь не лезет и не пытается никого учить!

   В общем, вины за собой девушка не видела и считала, что она как раз в своём праве, но кое-что из слов Титова всё же легло на душу. Вѣщевичка не любила ссоры и хотела, чтобы их с матерью отношения вернулись в прежнее русло. Вот только и способа примирения Брамс-младшая не видела.

   Несколько секунд Аэлита помолчала, а потом подняла на поручика грустный, потерянный взгляд и пробормотала неуверенно:

   – Но что же мне делать? Что сказать?

   Натан от такого вопроса смешался – лезть в чужие личные отношения было неловко. Но потом напомнил себе, что он и так уже вмешался куда только мог, и глупо теперь идти на попятную. Пожав плечами, мужчина неуверенно предложил:

   – Может быть, просто стоит сказать, что вы её любите? И благодарны за заботу, но хотите попробовать жить своим умом. Это сложно, но если не пробовать, то и не научишься ничему. Нельзя выучиться плавать, не входя в воду, – проговорил он и сам поморщился от того, насколько по-книжному, нелепо всё это прозвучало. - Забудьте, я говорю глупости. Просто будьте искренни, мне кажется, сейчас она вас выслушает. А я, с вашего позволения, лучше подожду снаружи, хорошо?

   Аэлита кивнула и, проводив поручика взглядом, некоторое время неподвижно простояла на месте. На звук двери выглянул отец и чуть улыбнулся, обнаружив дочь в одиночестве:

   – Ты чего застыла? А куда Натан Ильич делся?

   – Задумалась, – вздохнула вѣщевичка. - А Титов вышел, сказал, будет снаружи ждать.

   – Ну так и чего ты стоишь? Беги вещи собирать, нехорошо человека мурыжить. Потом расскажешь, как устроилась.

   Он подошёл, поцеловал свою малорослую дочь в макушку и преспокойно удалился обратно в комнату. К отъездам детей Лев Селиванович относился куда спокойнее супруги и не видел никакой беды в желании Алечки пожить отдельно.

   Короткий разговор с отцом сильно приободрил девушку, и та, прекратив топтаться на одном месте, двинулась в кухню.

   Людмила Викторовна сидела у окна, глядя в темнеющее стекло. Аэлита некоторое время помялась на пороге, не зная, как начать и что вообще сказать. Хорошо Титову говорить – «быть искренней»! Вот вѣщевчика сейчас особенно искренна: совершенно не понимает, как быть и что делать, и стоит истуканом. А всё мама с её сценами… Ну стоило ли вчера ругаться, пытаться запрещать? До того всё было легко и понятно, а теперь смутно и неправильно…

   – Мама! – окликнула она наконец, чувствуя себя донельзя глупо и почти уже злясь на это. И тихо попросила, не найдя слов для объяснения: – Помоги мне, пожалуйста, выбрать, что из вещей взять.

   Несколько секунд старшая женщина сидела неподвижно, потом вздохнула и поднялась с места.

   – Пойдём уже, горюшко моё самостоятельное!

   Может быть, Аэлита и не нашла правильных слов, но непроизвольно выбранная ею тактика оказалась верной: совместно занявшись пустяковым, но приятным – даже для такой своеобразной особы, как вѣщевичка, – делом, мать и дочь безо всяких громких признаний незаметно примирились. Людмила Викторовна успокоилась, занятая сборами дочери, да и мысли её, стоило принять как данность отъезд Алечки, приобретали с каждой минутой всё более светлый оттенок.

   Да, за службу свою Аэлита ухватилась крепко, а отпускать её в новую, самостоятельную, жизнь было боязно. Но с другой стороны, стоило приглядеться, и делалось ясно: её-то собственная мысль тоже оказалась верной. И хоть отругала она только что в сердцах поручика, но ведь и по лицу, и по манере его видно было – хороший мужчина, и прав Лёвушка, нет решительно никакого повода сомневаться в чести и благородстве Титова. Ясно ведь, ничего лишнего с Алечкой себе не позволяет: эвон как к пигалице уважительно, по имени-отчеству, без фамильярности.

   Но главное, слишком горячо для простого сослуживца и приятеля он принимает участие в судьбе молодой девушки, хотя и видно, как не хочется ему совать нос в семейные дела. И глядит на Алечку уж так ласково, наглядеться не может. И сама Аэлита на диво с ним покладиста, вон как слушается, словно бы и не она это вовсе…

   В общем, Людмила Викторовна приняла, может, не самую ответственную, но по-житейски мудрую точку зрения: что Бог ни делает, всё к лучшему. Перекрестившись на красный угол и поцеловав нательный крест, в мыслях попросила уберечь дочку и вразумить и помогла той не забыть ни одной нужной мелочи.

   Когда небольшой саквояж был уже собран, Брамс опомнилась и под озадаченным взглядом матери приложила к вещам пару непромокаемых сапог.

   – К чему это? - растерялась женщина.

   – На всякий случай, - чуть смутилась Аэлита, но пояснять подробнее не стала.

   Дальнейший переезд прошёл спокойно. Марфа Ивановна не возражала против еще одной жилички, только уточнила, как к тому отнеслись её родители. Брамс, конечно, попыталась высказаться, что ей никто не указ и вообще она уже вполне взрослая, но Натан, во избежание ссоры, успокоил Проклову, что родители поставлены в известность и никакого побега не было.

   Женщина на том успокоилась и, прихватив с собой Аэлиту и оставив поручика кипятить воду, отправилась прибираться. Брамс, конечно, строила недовольные рожи, но отказаться помочь старому человеку не позволила совесть.

   С уборкой общими усилиями управились быстро, да и было её немного – пыль протереть да вынести кое-какой хлам в сарай, для чего вновь ангажировали грубую силу в лице Титова. Тот больше стремился заняться письмами и дневниками покойницы, но стоически терпел: в конце концов, именно он навязал Прокловой такое вот развлечение.

   Сама Марфа Ивановна на Аэлиту поглядывала поначалу насторожённо, изучающе, оценивая и прикидывая, что она за особа такая. Вчерашний демарш упрямой девицы Проклову рассердил, она искренне полагала, что вѣщевичку просто мало пороли в детстве, вот и отбилась от рук. Но, немного приглядевшись к ней и понаблюдав за их общением с поручиком, к которому успела всерьёз привязаться за прошедшие дни, совершенно успокоилась и смягчилась. Решила, что девица хоть и дурная, но невредная, добрая и честная, а это куда лучше, чем покладистая хитрая дрянь.

   А когда молодые люди оказывались рядом, то Проклова и вовсе бросала на них насмешливые, снисходительные взгляды, прикидывая украдкой, где и как гулять свадьбу. Хорошо бы погода тёплая была, можно тогда столы на улице поставить…

   К счастью, ни Титов, ни вѣщевичка не подозревали о мыслях хозяйки и оттого пребывали в покое. После уборки все обитатели дома собрались в большой комнате за чаем, и посиделки оказались, на удивление, как-то по-семейному уютными. Марфа Ивановна вязала цветастый половичок из старых, негодных тряпок, разрезанных на полосы, Титов наконец добрался до улик, а Брамс, которая всё равно не могла понять с письмами и не понимала, что именно там нужно искать, занялась наконец своей докторской работой, к которой не притрагивалась уже с неделю или того больше.

   Просидели в тишине с полтора часа, до ночи, а там Проклова, поворчав для порядка на не желающую угомониться молодёжь, принялась собираться ко сну. Правда, и шагу ступить из комнаты не успела, как в дверь громко постучали.

   – Кого ещё на ночь глядя принесло? - удивилась она.

   – Давайте я открою, – предложил Титов, аккуратно складывая письма, но хозяйка только махнула на него рукой.

   – Да сиди уж, куда подорвался! Небось, соседке чего понадобилось, - решила старушка и шмыгнула в сени.

   Говорили негромко и недолго, и Натан, чутко прислушиваясь на предмет каких-то неприятностей, разобрал только, что поздний гость – мужчина. А после в комнату вернулась хозяйка и сообщила с искренним удивлением:

   – Это к тебе, касатик. Парень какой-то молодой, видный. В дом проходить наотрез отказался, - развела руками Проклова.

   – Говорил же, надо мне идти, – усмехнулся Титов, совершенно уверенный, что беспокоят его по делам службы. Правда, по каким именно, он задуматься не успел и обеспокоиться, конечно, тоже: выйдя на крыльцо, с искренним изумлением обнаружил там не городового и даже не кого-нибудь из служащих уголовного сыска, а лишь единожды виденного магистра-математика из Федорки. В неярком свете фонарей рассмотреть того внимательно не получалось, но поручик всё равно узнал.

   – Добрый вечер, - не скрывая растерянности, поздоровался Натан, прикрывая входную дверь, и спустился с низкого крыльца. - Чем могу быть полезен? Что-то случилось? – предположил он.

   Единственным на взгляд Титова разумным объяснением такого визита являлось некое щекотливое дело, лежащее в компетенции полиции, которое молодой человек не решился доверить случайному городовому и потому явился к единственному знакомому сыскарю. Прежде с поручиком такое случалось неоднократно, и подобных просителей он прекрасно понимал.

   Но угадал Титов только в одном: дело и впрямь оказалось щекотливым.

   – Я хочу поговорить с вами об Аэлите, - твёрдо заявил молодой человек. Рослый, плечистый, он был крупнее и выше жилистого Натана, что, кажется, добавляло ему уверенности.

   – Что она опять натворила? - усмехнулся поручик. Впрочем, он уже догадался, какого рода беседа его ожидает, просто не желал облегчать гостю задачу.

   – Какие у вас с ней отношения? - в лоб спросил математик, чьё имя Титов силился и никак не мог вспомнить.

   – Позвольте, а что вам до этого за дело? - уточнил Натан.

   – А такое, что я ухаживать за нею намерен и не потерплю, чтобы вокруг Аэлиты увивались всякие! – решительно заявил ночной гость.

   – Намерены – ну так и ухаживайте, я вам вроде бы не запрещал, - пожал плечами поручик, поглядывая на математика с прежней насмешкой, но ощущая тем не менее, что начинает раздражаться. И сложно было определить, что вызывало большее недовольство: то ли само явление этого мальчишки с его нелепыми притязаниями, то ли его интерес к Брамс. Кажется, последнее сердило сильнее.

   И тут, словно почуяв, что именно о ней идёт разговор, а может – попросту изнывая от любопытства, на порог выглянула вѣщевичка.

   – Натан Ильич, случилось что?. . Ой, Володя. А ты чего здесь? - искренне изумилась она.

   Гость замер, оторопело вытаращившись на Брамс, и Титов едва удержался от ухмылки: всё же грешно смеяться над больными и влюблёнными, пусть математик и сам хорош, никто не заставлял его вести себя столь нелепо.

   – У господина шляпу украли, - с невозмутимой миной ответил за гостя поручик. - Он заглянул спросить, как верно поступить в таких обстоятельствах.

   – Шляпу? - удивлённо выгнула брови девушка. - Скука какая. А я подумала, это из Департамента…

   – Сплюньте, Брамс, и постучите по дереву. Срочные вести из Департамента не бывают приятными, нам вот только еще одного трупа недоставало, - укорил её Титов.

   – И то верно, - согласилась Аэлита и, мигом потеряв всякий интерес к гостю, вернулась в дом, напоследок пожелав математику: – Удачи с вашей шляпой!

   – Вы. Да вы!. . – через несколько секунд после ухода девушки, в которые Натан не спешил нарушать повисшую вязкую тишину, зло выдохнул молодой человек. - Лжец!

   – Прекрасно, – поморщился Натан, отступил от двери, сделал широкий приглашающий жест и предложил: – Подите да объясните Аэлите Львовне, кой чёрт принёс вас сюда на ночь глядя. Заявите ей, что желаете ухаживать, а я вам мешаю, и поглядим, что она ответит. Мне, признаться, даже любопытно.

   – Вы мерзавец! – после новой паузы заявил математик, стискивая кулаки. - Подлец! Вы порочите честь девушки!

   – Шорин, - наконец вспомнил его фамилию Натан, - вы уж или вызывайте, или прекращайте брызгать слюной, пока я вам в морду не дал безо всяких экивоков, по-простонародному.

   – Да! – вспыхнул молодой человек. - Дуэль. И победитель получает Аэлиту!

   – Вы дурак, что ли? - даже растерялся от такого заявления Титов. - Что она вам, ваза или иной какой предмет мебели? Шорин, вы вообще кодекс дуэльный знаете, кинжал в руках держали?

   – Трус!

   – Ну, как пожелаете, - кивнул поручик. – Значит, завтра в семь утра. Если до тех пор передумаете – приходите. Слово офицера, этот разговор останется между нами.

   – Даже не надейтесь сбежать. Я требую сафис… сафисакции!

   – Чего? – брови поручика удивлённо выгнулись, а потом до него наконец дошло: – Эй, брат, да ты же пьян в доску!

   – Лжец! Я жду вас завтра…

   – А ну-ка пойдём, дуэлянт. – Окинув гостя взглядом, Титов решил всё же попробовать окончить дело миром и легко, в два движения, скрутил парня, заломив тому руку за спину. Крупный и сильный, Шорин, однако, явно не умел драться. – Вот и как ты со мной на ножах в круге силой мериться хотел? - со вздохом спросил Натан, оттаскивая молча сопящего и пытающегося вывернуться математика на задний двор, где у сарая как раз стояла бочка с принесённой для хозяйственных нужд водой. Благо можно было сделать это в обход дома.

   После первого окунания Шорин разразился бранью, после второго – гневно булькал, после третьего – затих, а после четвёртого, кажется, достаточно протрезвел, потому что взмолился человеческим голосом:

   – Пустите, Натан Ильич!

   – Полегчало? - участливо спросил Титов, отпуская донельзя смущённого и взъерошенного парня.

   Тот, молча глядя в землю, понуро кивнул, утирая лицо рукавом и зябко ёжась.

   – Пойдём в дом, поговорим толком, - решил поручик, прощаясь с возможностью спокойно продолжить работу сейчас, а значит – нормально поспать этой ночью. И дневник, и письма нельзя было откладывать на потом, но не гнать ведь сейчас парня прочь в таком виде. Да и поговорить по совести стоило.

   – Нет, я… Домой, – насупился тот. - Не надо.

   – А, постой, ты про Аэлиту? - быстро догадался Натан о причинах ненавязчивости Шорина. – Побудь здесь, я гляну. Она, может, уже спать легла.

   Титов угадал, Брамс действительно быстро наскучило сидеть в одиночестве, толком заниматься работой не получилось – тяжёлый, утомительный день взял своё, и девушка начала клевать носом. Когда поручик купал незваного гостя, она как раз поднялась к себе на чердак, и теперь в доме царила тишина. Поэтому Натан спокойно провёл еще более смущённого математика к себе в комнату, открыл настежь окно, чтобы гостя не сморило в тепле, нацедил холодного кваса в кружку. Нахохлившийся у стола, Шорин озирался по сторонам и выглядел совсем уж несчастным.

   – Держи, – Титов сначала дал ему квас, потом – полотенце. - И расскажи толком, отчего ты ко мне явился ругаться вместо, собственно, приглашения девушки на свидание. То есть я уже догадался, что привёл тебя больше хмель, чем собственный рассудок, но всё же?

   – Да пробовал я, – вздохнул математик. - Намёков Аэлита совершенно не понимает, да вы, небось, и сами видели. А когда не выдержал и всё же позвал прямо – так, мол, и так, хочу пригласить на свидание, - она только отмахнулась. Говорит, времени у неё нет, по свиданиям бегать. Я уж и так к ней, и этак, всё без толку. А тут вы появились, и всех разговоров стало только о вас и расследовании. Потом она вовсе в институте перестала появляться, вот я и… погорячился. Не держите на меня зла, сам сейчас понимаю, что дурак. Эвон как вы меня ловко скрутили, и спасибо, что здесь, а не прилюдно, в круге. Я плаваю хорошо, бегаю, это думать помогает, а драка… только и знаю, за какой конец нож держать. И говорили вы правильно, гадко бы это было по отношению к Аэлите…

   – Забыли, – согласился Титов. – И давай уже на «ты», а то я тебе тыкаю, а ты меня по имени-отчеству, неловко. Мне кажется, я не настолько тебя старше.

   – А сколько вам… то есть тебе?

   – Тридцать один.

   – И вправду немного, всего на три года, - смутился Шорин. - Я бы тебе лет сорок дал.

   – На войне – год за три, а то и за пять идёт, - пожал плечами Титов. - Ладно, хорош уже носом клевать, ложись-ка спать.

   – Нет, я лучше домой, я…

   – Ложись, ложись. Куда ты в мокрой рубахе, просквозит, а моё на тебя не налезет. А у меня всё равно еще дела есть, я и не собирался ложиться.

   – Спасибо, – кивнул математик, после окликнул уже выходящего Титова: – Натан, ты правда не имеешь никаких видов на Аэлиту?

   – А вот этого я не говорил, - усмехнулся поручик. - И обещать могу только, что сегодняшнее происшествие останется между нами.

   Шорин понуро кивнул, кажется, выкинув из головы свою «сафисакцию», и Натан вышел в большую комнату, чтобы наконец вернуться к бумагам.

   Однако мысли в голову лезли самые далёкие от службы и охоты за преступником, и с четверть часа Титов мерил медленными шагами комнату, пытаясь осмыслить последние события.

   В общем, конечно, всё было ясно. Влюблённый (судя по равнодушию Брамс, безответно) Шорин, несмотря на свои математически и, наверное, очень ладно скроенные мозги, пошёл по обыкновенному пути: с горя выпил и направился от безысходности решать проблему, устраняя, как казалось, первопричину равнодушия девицы. Может, не явись в критический момент сама Аэлита, присутствия которой здесь он и предположить не мог, Владимир поговорил бы да и ушёл. А тут – она, и мысли явно в определённую сторону, да хмель ещё, вот и понесло его по кочкам. На горе-дуэлянта Натан совершенно не сердился, отнёсся даже с сочувствием и пониманием

   Хуже было то, что сам Титов сразу поступил не лучшим образом: не попытался объясниться, наоборот, пошёл на поводу у сиюминутных чувств и дразнил Шорина. И не одумайся поручик в последний момент, вся эта история сделалась бы совершенно некрасивой, и быть бы назавтра нечестной дуэли, стыдной для Натана – уж больно заметно разнились умения мужчин, а выставить заместо себя другого, более опытного бойца, что в подобных случаях допускалось кодексом, математику бы не позволила гордость.

   Почему Натан так повёл себя? Стоило признать, что он просто приревновал вѣщевичку. Причём не только теперь, но и в первое своё знакомство с Шориным, и был совсем не прочь с математиком подраться. И вот сейчас тоже явственно дал понять, что Брамс ему интересна и за сердце девушки он всё же намерен побороться. Повёл себя как пресловутая собака на сене? Или впрямь – влюбился?

   А коль влюбился, так что теперь делать? Переболеть да не мешать девушке устроить свою жизнь? Шорин этот, хоть и балбес изрядный, но от любви кто хочешь поглупеет. Главное, не злой, честный…

   От этой мысли сделалось до того тошно, что Титов вновь пожалел о своём давнем решении бросить курить – папироса была бы кстати. Налив вместо неё крепкого, остывшего уже чая, поручик уселся к столу. Хлебнул тёплой горечи, опять поднялся. Сделал круг по комнате. Потом и вовсе тихонько вышел на крыльцо, чтобы глотнуть холодного, сырого воздуха с запахом дождя.

   Ночная свежесть отрезвила, успокоила, и поручику стало стыдно: там убийца на свободе разгуливает, трёх женщин безнаказанно погубивший, а он думает невесть о чём вместо поисков преступника!

   Пятернёй взъерошив волосы, Титов ругнулся себе под нос, сплюнул под ноги и вернулся к бумагам. А Брамс… Вот разберётся с этим делом, тогда и решит, что предпринять. Всё одно сейчас не до романтических развлечений.

   Незадолго до рассвета Марфа Ивановна нашла своего жильца у стола. Натан, уронив голову на сложенные поверх бумаг руки, спал сном настолько крепким, что не заметил не только самого появления Прокловой, но и её хлопот по хозяйству. Женщина поглядывала на постояльца насмешливо, но будить, конечно, не стала.

   Очнулся Титов только тогда, когда по узкой крутой лестнице, ведущей на второй, получердачный, этаж, спорхнула Аэлита, выбив звонкую дробь каблуками и каким-то чудом не оступившись.

   – Доброе утро, Натан Ильич! – бодро поприветствовала девушка сонно растирающего глаза мужчину и с размаху плюхнулась на ближайший стул. - Нашли что-нибудь?

   – Доброе утро, - сцедив зевок в кулак, кивнул Титов. - Нашёл.

   Глядя на него, Брамс не удержалась от хихиканья – взъерошенный, сонный, помятый поручик настолько не походил на безупречно выглаженного и подтянутого петроградца, с которым она познакомилась в дядюшкином кабинете, что казался совершенно другим человеком.

   Повинуясь сиюминутному порыву, Аэлита протянула ладонь, погладила мужчину по щеке и вновь хихикнула, пояснив в ответ на его озадаченный взгляд:

   – Колючий, так забавно! – И пока Натан пытался опомниться и понять, что всё это значило и как следует на это ответить, Брамс враз посерьёзнела и спросила: – Так что вы узнали?

   – Да, - встряхнулся Титов. - Я почти уверен, что мы теперь знаем имя её любовника. Также можно утверждать наверняка, что о собственной беременности Акулина не догадывалась. Она записывала в дневник все переживания и такое важное событие точно не пропустила бы. Хоть что-то бы, да мелькнуло. И вот еще одна мелочь, помните, Царёва про Пасху вспоминала? Есть запись, сейчас… – Натан, уже окончательно проснувшись, зашуршал страницами. - «…Право, я в совершенной растерянности и не знаю, что предпринять. Как досадно, что некому…», так, дальше об одиночестве и нежелании беспокоить мать, это неважно… Вот. «Муж мой, которого я доныне считала образцом благочестия и разумности, совершил ужаснейшую вещь. Я нынче поставлена перед трудным выбором – какой позор, какое предательство предпочесть. Из двух зол выбирают меньшее, но как быть, ежели оба они равно отвратительны в своей лицемерности?» В общем, примерно в подобном ключе она рассуждает ещё некоторое время. Не буду зачитывать всё, увы, яснее не становится, и прямо она не говорит, что именно совершил её муж. Может, любовницу завёл, может, развестись всё же надумал. Полагаю, есть смысл позже спросить у самого Горбача. А что до любовника, то сошлась она с этим… Русланом Меджаджевым поболе двух месяцев назад, - прочитал поручик по бумажке. - Поначалу, полагаю, отношения их носили больше платонический характер, а вот где-то после Пасхи изменились. И я почти уверен, что все свидетели, вспоминавшие спутника Акулины, видели именно его.

   – Почему? - полюбопытствовала Брамс. Глаза девушки азартно, очень заинтересованно блестели.

   – Что – «почему»?

   – Почему вы думаете, что это именно он? Вы же его не видели. Или просто других подходящих мужчин в дневнике не упоминалось?

   – Ну видеть не видел и, исключительно в теории, он, конечно, может оказаться блондином, но я всё же сомневаюсь, - засмеялся Натан, сообразив, что собеседница имела в виду. - Фамилия его подобного не предполагает, примерно как и у нашего Чогошвили: уж больно черкесская она для человека с обыкновенной славянской наружностью. Но если вас это не убеждает, да, других подходящих мужчин нет, хотя имя его с какого-то момента перестаёт появляться в дневнике, заменённое безликим «Л». А самое интересное, что этот Меджа… Меджаджев, чёрт побери, когда я это запомню? Так вот, он, во-первых, знакомец её мужа, именно так она его впервые упоминает, а во-вторых, вѣщевик из списка, работающий на «Взлёте». И мы с вами после завтрака наконец-то направимся туда на экскурсию.