ГЛАВА 18. ЛЮБОВНИК

Оглянувшись на вломившегося в кабинет посетителя, Титов не без иронии припомнил описания, которые давали этому господину совершенно разные люди, и подивился их лаконичному остроумию. Вот именно «большой, чёрный и громкий», иначе и не скажешь.

   Меджаджев Руслан Яхъяевич росту был богатырского, не меньше трёх аршин, сложение имел могучее и, несмотря на гладко выбритое лицо, действительно был чёрен: глаза, буйные смоляные кудри, даже кожа смуглая. Одет неброско, почти небрежно – простые тёмные штаны, стоптанные сапоги да кое-как подпоясанная рубаха навыпуск с завёрнутыми до локтя рукавами. Кулаки пудовые, под стать прочей наружности.

   – Не громыхай, с тобой вот из полиции хотят поговорить, - спокойно, с видом ко всему привычного человека ответил майор. – Садись.

   – Да я эту вашу полицию… - зарычал вѣщевик и явно хотел завернуть оборот покрепче, но тут заметил Брамс. Русаков хорошо знал своего подопечного: при виде девушки Меджаджев заметно притих. Нет, в кроткого ягнёнка не превратился, но малость сдулся, сбавил тон и закончил почти мирно: – В глаза бы не видел и времени на неё не тратил.

   – А придётся, - задумчиво проговорил Титов. - Садитесь.

   – Я вас оставлю на некоторое время. Без меня прошу кабинет не покидать, - проявил тактичность Русаков.

   Почему-то после его ухода Аэлите сделалось исключительно неуютно в одной комнате с этим большим шумным человеком, и она тихонько придвинулась к Титову ближе.

   Вѣщевик проводил хозяина кабинета взглядом, покривился, но опустился на тяжело скрипнувший стул напротив поручика. Тот представил Аэлиту, назвался сам, в это время успел достать всё нужное из планшета, включая блокнот для записей и чернильную ручку – когда-то очень дорогую, а сейчас исключительно потёртую и непрезентабельную. Подарок сестры к началу новой работы и заодно жизни, который с тех пор служил верой и правдой наряду с наганом, сделавшись чем-то вроде оберега.

   – Руслан Яхъяевич, в каких отношениях вы состояли с Акулиной Матвеевной Горбач, урождённой Мартыновой? - сразу начал с главного Натан.

   – Да ты в конец озверел, мусор, меня про женщину… – зарокотал вѣщевик, поднимаясь с места.

   – Сядьте! – коротко рявкнул поручик, не меняя позы и спокойно глядя снизу вверх на грозно нависающего Меджаджева. - Эту женщину третьего дня убили, – холодно, ровно добавил он. - Как и двух других до неё. Как могут найти сегодня еще кого-то, потому что минуло два дня, а именно такое время разделяет прежние жертвы. Вы пока ещё свидетель, но, похоже, очень желаете перейти в разряд подозреваемых. Если не прекратите истерику, я вынужден буду задержать вас за оскорбление служащего уголовного сыска при исполнении. А теперь, может быть, мы продолжим разговор здесь?

   За время этой короткой речи он достал из небольшой стопки документов по делу, которые возил с собой, фотокарточки и аккуратно, неторопливо, одну за одной выложил их на стол перед вѣщевиком – чёрно-белые покойницы на фоне декораций морга. Мельком отметил, что надо бы завести практику возить фотографа на место происшествия.

   – Как это – убили? – проговорил растерянно Меджаджев, медленно опускаясь обратно на стул. В руках он держал фотографию Акулины, с которой всё это время не сводил взгляда. - Я не знал… Кто это сделал?!

   – Руслан Яхъяевич, вы можете разговаривать спокойно? - задумчиво поинтересовался Натан. - Если бы я знал ответ на этот вопрос, меня бы здесь не было. Ну так что? Какие отношения связывали вас с Горбач?

   – Близкие, - тяжело вздохнул он. - Я хотел на ней жениться.

   – А как же её муж? Вы ведь вместе работаете? - продолжил Титов.

   – Да Горбачу на неё плевать, - поморщился вѣщевик. - Был бы еще муж, а она для него как дорогая картина на стене – для положения и статуса, и всё. Почти убедил развестись…

   – Она была беременна, около месяца. Это мог быть ваш ребёнок?

   Беречь нервы нынешнего собеседника поручик не стремился, это не больная старая женщина. К тому же, пусть это его и не красило, Натан был предвзят: он очень не любил вот таких агрессивно-несдержанных людей, которые рычат на всех вокруг по поводу и без. И ладно бы они разговаривали сейчас один на один, но присутствие Аэлиты, с явным опасением поглядывающей на шумного вѣщевика, лишало поручика всякой снисходительности.

   Меджаджев от этого известия разом как-то посерел и осунулся, и Титова запоздало кольнула совесть.

   – Видать, мой и был, - уронил вѣщевик, отложил фотографию, аккуратно разгладил смятый уголок. Скользнул равнодушным взглядом по остальным. – Это всё?

   – Это только начало, - возразил Натан. - Где вы были четырнадцатого, шестнадцатого и восемнадцатого вечером, после шести?

   – Да как ты… - начал, вновь зверея, подниматься со стула Меджаджев.

   – Хватит! – рявкнул Титов, зло саданув ладонью по столу и резко поднявшись, так что Брамс рядом аж подпрыгнула от неожиданности. - Ещё раз позволите себе повысить голос, и разговор мы продолжим в камере! – процедил он, упираясь кулаком здоровой руки в стол. Не для внушительности, просто от резкого движения бедро прострелило болью, и хорошо, что успел опереться, а то бы знатно загремел на потеху вѣщевику. - Повторяю свой вопрос, – проговорил, дождавшись, когда угрюмый собеседник сядет обратно. – Где вы находились в указанных числах текущего месяца?

   Предупреждению Меджаджев наконец-то внял, поэтому дальше разговор пошёл хоть и в напряжённой обстановке, но уже не на повышенных тонах. С алиби у него оказалось плохо: во время убийств вѣщевик находился дома. В момент первого и второго – с Горбач, которая уже ничего не могла подтвердить, а во время третьего – и вовсе один.

   – Как же так получилось? Вы ведь встречались с ней в этот день, около пяти вечера.

   – Хорошо ищете, но не там, – проворчал Руслан. – Хотя… я тоже отчасти виноват в случившемся…

   – Поясните.

   – Не надо было её отпускать, – вздохнул Меджаджев. – Мы… немного поспорили. Я давно убеждал Кулю прекратить это всё и расстаться с мужем, она сомневалась и откладывала. А тогда я заявил, что коль боится говорить – то приеду и заберу её, и с Горбачом объяснюсь. Куля сказала, что ей нужно подумать, отказалась, чтобы я её провожал, и ушла. Обещала дать ответ через пару дней. Это было около семи, она взяла извозчика, и я посчитал, что этого достаточно, не стал провожать.

   – Не припомните, как выглядел извозчик? Где вы расстались? - спросил Титов, не заостряя внимания на чрезвычайной неубедительности ответов собеседника. Кроме возможности совершения преступлений, предъявить Меджаджеву было нечего, поэтому Натан давить не спешил: этот тип явно не из тех, кого можно взять на испуг.

   – Извозчик как извозчик. Простой мужик, двуколка потёртая, лошадь обыкновенная, гнедая. Какой Куля адрес назвала – я не слыхал, но, видать, не домой поехала…

   Поручик задокументировал всё сказанное, точное место, где девушка села в экипаж, описание её одежды. Потом Титов расспросил вѣщевика о работе, и на вопросы тот отвечал крайне неохотно, односложно, совсем не с таким пылом, как Горбач. Спросил Натан и о вере, не понимая, как Меджаджев намерен был решать этот вопрос в браке с Горбач, однако вѣщевик оказался не мусульманином, как ожидал следователь, а вовсе даже атеистом, хотя ради любимой готов был и креститься. Причём к этому вопросу он, на удивление, отнёсся проще всего.

   Аккуратно расспросив о родных и причинах, по которым Меджаджев до сих пор холост, выяснил, что из родственников осталась только сестра, у которой давно своя семья. Жена была, но умерла родами пятнадцать лет назад, и ребёнка тоже спасти не удалось. После этого открытия Титову стало совсем уж стыдно за свою недавнюю резкость, однако возвращаться к этому вопросу и заострять извинениями внимание он не стал.

   К тому моменту, когда на пороге появился хозяин неуютного кабинета, Титов успел расспросить вѣщевика решительно обо всём, что хотел узнать, и ещё кое о чём, что ему было совершенно без надобности. Поручик уже начал предчувствовать неприятное неловкое молчание, когда дверь всё же отворилась, пропуская внутрь Русакова в компании Хрищева.

   – Не помешаем? - осведомился Роман Анатольевич.

   – Нет, вы вовремя, мы как раз закончили, - кивнул поручик, наблюдая за тем, как свидетели довольно тепло здороваются. - Вы знакомы?

   – Да, конечно, – отозвался бесхитростный шофёр. – Я Руслана порой вожу, да и вообще мы недавно едва не породнились.

   – Это как? – насторожился Натан.

   – Так Руслан чуть на Лене не женился.

   – Сестре вашей супруги?! – уточнил поручик.

   – Ну да… А что?

   – Я могу идти? – недовольно привлёк к себе внимание Меджаджев.

   – Боюсь, теперь нет, - нахмурился Титов. - Сядьте.

   – Да какого…

   – Сидеть! – рявкнул поручик, и вѣщевик осёкся.

   Хрищев вздрогнул и поспешил занять последний оставшийся гостевой стул, а Русаков, слегка усмехнувшись уголками губ, прошёл к своему месту.

   – Вы были знакомы с Еленой Дёминой?

   – Что значит «был»? – напрягся тот, а Титов подвинул к нему ближе фотокарточку второй жертвы. - Что… это Лена?! – проговорил вѣщевик изумлённо.

   – Какие отношения вас связывали, когда и почему вы разошлись?

   Меджаджев, похоже, наконец-то понял, в насколько неприглядном положении оказался и в сколь плохую историю попал, и заговорил уже иначе. Впрочем, до заискивания не опустился, чем вызывал уважение. Был собран, краток и точен. Пару раз порывался вспылить, но Титову не приходилось его окорачивать – вѣщевик сам брал себя в руки и смирял норов.

   Про то, что он едва не женился на Дёминой, её зять, со слов Меджаджева, преувеличил. То есть Руслана действительно заинтересовала эта девушка, и он даже начал ухаживать, но они оба быстро поняли, что характерами не сходятся совершенно: это был как раз тот случай, когда «нашла коса на камень». Резкий, порывистый, шумный Меджаджев готов был беречь и защищать свою женщину от всего на свете, вот только бойкую и решительную Елену совсем не прельщала роль тщательно опекаемой жены и матери. Обсудили это, поняли, что ничего не сладится, и разошлись вполне мирно еще до Рождества.

   Собственное знакомство с Наваловой он отрицал, уверяя, что до отношений с Акулиной посещал совершенно иное заведение, и доказать обратное Натан пока не мог. И про взорванный заброшенный дом, куда проститутка часто наведывалась, ничего как будто не знал.

   Что до Хрищева, заподозрить его в участии оказалось весьма сложно. Как минимум потому, что на первое убийство алиби ему создавал присутствовавший здесь Русаков, которого шофёр как раз тогда возил в Б*** уезд, а во время третьего он вообще находился в соседней губернии. Конечно, он имел возможность поучаствовать в убийстве своей родственницы, потому что в тогдашний вечер колесил по городу и окрестностям, по большей части в одиночестве, и легко мог выкроить час, но всерьёз эту версию Титов не рассматривал и вскоре отпустил Хрищева с миром.

   А вот до расставания с Меджаджевым было пока еще далеко. Настойчивую просьбу осмотреться в его доме вѣщевик воспринял в штыки, однако дураком он не был и препятствий обыску чинить не стал. Понимал, что в противном случае его просто перестанут спрашивать.

   Руслан Яхъяевич оказался почти соседом Титову, жил всё на той же Полевой, только в другом её конце, у самой реки – сюда его семья перебралась с Новособорной. Дом был хороший, крепкий, на каменном фундаменте, в два этажа. Просторный двор ограждался невысоким ладным забором, в одном месте у дороги носившим следы починки – некрашеные доски вызывающе ярко желтели на солнце.

   – Один болван въехал, в поворот не вписался, - ворчливо пояснил хозяин, заметив задумчивый взгляд Титова, и открыл калитку.

   – Давно?

   – Двенадцатого числа, – отозвался Меджаджев и кивнул на верстак у забора, под которым желтела стружка и лежала приличная стопка досок, не пошедших в дело. – С тех пор вот потихоньку латаю, как время и погода позволяют.

   Чтобы попасть в дом, пришлось подождать: у вѣщевика имелась охрана от посторонних, почти как на заводе, только, конечно, слабее и проще, и потребовалось с минуту, чтобы она пропустила чужих.

   Обстановку явно подбирали с большим тщанием, хотя и в непривычном ключе: похоже, занимался этим еще отец Меджаджева, опиравшийся на традиции и обычаи своей родины. Много ковров, узорчатая мебель, кое-где даже мозаика. Но на всём здесь лежала печать запустения, единственному холостяку дом явно был велик. Хотя пыли не наблюдалось даже в закрытых комнатах, где мебель стояла, накрытая чехлами, а ковры были свёрнуты: за порядком следили даже здесь. Разве что на чердак в последний раз заглядывали явно очень давно, там пыли уже хватало, поэтому Титов даже осматриваться не стал, только заглянул и отметил отсутствие на ровном сизом ковре каких-либо следов.

   Обжитыми выглядели лишь несколько комнат на первом этаже – спальня, небольшая гостиная да кухня. Ничего интересного или компрометирующего не встретилось, разве что в кухне обнаружился люк в подпол, запертый на навесной замок. Хозяин насилу вспомнил, где хранится ключ, так что Натан подозревал, что открыть будет трудно. Однако ключ провернулся без усилия, словно замок недавно смазали.

   Снизу дохнуло холодным запахом сырости, плесени и… хвои?

   – У вас есть фонарь? - спросил Титов.

   – Сейчас найду, - пожал плечами Меджаджев.

   –Впрочем, нет, не надо, мы поступим иначе, - одёрнул поручик вѣщевика, который шагнул в сторону двери. - Брамс, позовите шофёра вместе с фонарём, если не ошибаюсь, у него должен быть.

   Аэлита задавать вопросы не стала, хотя покосилась на напряжённого жiвника растерянно. Примерно так на него поглядывал и хозяин дома, на которого поручик, в свою очередь, смотрел пристально, словно в прицел, да еще руку на кобуру положил – непроизвольно, незаметно для самого себя.

   – Что случилось? – нахмурился Меджаджев, от которого это движение как раз не укрылось.

   – Надеюсь, ничего, - ровно отозвался Титов.

   Пара минут, пока Брамс бегала за подмогой, прошли в напряжённой, вязкой тишине, в которой обоим мужчинам делалось всё больше не по себе. Натан вглядывался в хозяина дома, пытаясь уловить все оттенки эмоций, но тот лишь хмурился, похоже и впрямь не понимая происходящего.

   – Принесли? Прекрасно. Спускайтесь, - велел поручик появившемуся на пороге шофёру.

   – Вот вам делать больше нечего, - проворчал тот, однако возражать не стал, послушно полез вниз, невозмутимо зажав ручку фонаря зубами.

   Спускался достаточно долго; или это просто показалось от напряжения? Титов всё больше хмурился, периодически бросая короткие взгляды на дыру в полу, в которой пятно света медленно удалялось.

   – Ух! Хорош у них подвальчик, - донеслось наконец снизу ворчание шофёра. - Чего вы меня сюда загнали-то?

   – Что там такое? Опишите, пожалуйста, – попросил поручик.

   – Ну стол какой-то. Доски вон лежат. Ветки еловые, сухие уже. Саквояж какой-то чуднóй, пёстрый… Доставать?

   – Нет, ничего не трогайте, - ответил Титов.

   Видимо, прочитав что-то в его взгляде или сообразив по ответам из подвала, совершенно помрачневший Меджаджев качнулся в сторону выхода, но в следующее мгновение на него уже смотрело дуло нагана.

   – Не советую, - мрачно предостерёг поручик. - Меджаджев, вы арестованы по подозрению в убийстве трёх человек. Не делайте глупостей. Брамс, кликните городового. У вас свисток есть? Держите мой.

   – Я никого не убивал, - процедил вѣщевик, гневно стискивая кулаки, но благоразумно не двигаясь с места: в готовности и способности следователя выстрелить он не сомневался. - Я любил Кулю!

   – Разберёмся, - уронил Титов. Делать поспешные выводы, бросаться обвинениями сверх сказанного и требовать от убийцы покаяния он не собирался. Сейчас, когда появились первые настоящие улики, начиналась самая важная часть работы следователя, поиск истины, и подумать было о чём.

    Меджаджев до сих пор вёл себя слишком спокойно для человека с настолько запятнанной совестью, но это ровным счётом ничего не гарантировало. Даже в собственной практике Титов сталкивался с совершенно разными людьми и случаями. Бывали такие, кто играл столь убедительно, что по ним плакали столичные театры. Бывали такие, кто сохранял спокойствие и твердил о своей непричастности даже тогда, когда не оставалось ни единого сомнения в их виновности. Бывали такие совпадения, в которые не верилось до последнего. Бывали столь изящные мистификации и попытки сбросить вину на другого, что вызывали искреннее восхищение. И еще предстояло выяснить, с чем довелось столкнуться в этот раз.

   Городовой появился через несколько минут, которые Титов провёл напряжённым словно струна. Он здраво оценивал собственные силы и понимал, что вблизи со здоровяком Меджаджевым не справится при всём желании, тем более – с одной рукой, поэтому предусмотрительно держался в отдалении. Пуля всяко быстрее человека, а без сомнений стрелять по живым мишеням поручик научился уже давно.

   Вѣщевик глядел волком, попавшим в капкан, но кусаться не пытался: понимал, что любое сопротивление лишь усугубит его проблемы. После заявления о своей невиновности он не обронил больше ни слова. Позволил городовому сковать руки за спиной, и только когда ключ повернулся в замке наручников, Титов позволил себе расслабиться и опустить пистолет.

   – Посадите его в машину. Глаз не спускать! – велел он городовому, назвавшемуся Ерёминым, и тот взял под козырёк.

   – Натан Ильич, так он в самом деле убийца? - спросила Брамс, когда Меджаджева увели.

   – Посмотрим, – вздохнул Титов. - Убийца всяко ненормален, а безумцы бывают исключительно хитры и изворотливы. Не говоря уже о том, что некоторые из них порой не отдают себе отчёта в собственных действиях и даже забывают о совершённых поступках. Да что с вами, Аэлита Львовна? - нахмурился он: девушка была бледна и весьма напряжена.

   В ответ на это Брамс глубоко, судорожно вздохнула и нехотя проговорила:

   – Он жуткий. Не представляю, как эта девушка умудрилась с ним встречаться?!

   – Ну так уж прям и жуткий, – недоверчиво хмыкнул Натан.

   – Жуткий-жуткий! Как он у Русакова рычал, что твой медведь…

   – Эй, служивые, мне тут долго ещё куковать? – окликнул снизу шофёр.

   – Погодите, сейчас спущусь, – опомнился поручик. - Полезете в подвал?

   – Конечно! – с энтузиазмом откликнулась Брамс. Подземелье её не пугало совершенно, не то что Медждаджев.

   Спуск оказался и впрямь долгим: лаз глубиной в добрую сажень, да и сводчатый потолок подвала был высок. В узкой норе было неуютно, а когда она кончилась – сделалось еще больше не по себе. Тёмное, пахнущее сыростью помещение было почти пустым. Луч фонаря чертил во мраке золотистый конус, и когда тот проскальзывал по стенам, чудилось, что следом за ним катится вал тьмы, торопящийся залить рану и стереть самые воспоминания о свете. Натан понимал, что это игра воображения, но хорошего настроения это понимание не добавляло.

   Стены и своды подвала были сложены из тяжёлых серых камней, точно подогнанных друг к другу. По плотно утоптанному сырому земляному полу ноги ступали бесшумно, даже если не прикладывать к тому никаких усилий.

   Подвал был почти пуст. Этажерка для вина, в которой пыльные тёмные бутылки занимали несколько ячеек. Старые стеллажи, на них – пустые ящики, в одном из которых темнела непонятная масса, кажется, остатки сгнивших запасов. Несколько пустых бочонков для солений, совершенно ржавый садовый инвентарь или что-то вроде; всё это не представляло интереса, хотя Натан добросовестно обошёл сравнительно небольшое помещение, заглянул во все углы и рассмотрел старую кладку, заметно отличающуюся от той, какой сложен был сам дом. Наверху это были кирпичи, а здесь – в полном смысле камни. Высокие своды, украшенные арками стены – такой подвал скорее ожидаешь встретить в каком-нибудь монастыре, нежели в обыкновенном городском доме.

   Всё самое интересное шофёр перечислил скрупулёзно. У стены обнаружился простой деревянный стол, очень подходящий к прочей обстановке. К одной из ножек его привалился открытый мешок, на треть заполненный еловыми лапами, несколько лежали на столе, рядом с ними – моток бечёвки и непримечательный потёртый нож, весьма тупой. Сбоку к столу прислонялось несколько досок разной длины.

   В углу стоял саквояж, подробно описанный Хрищевой, здесь же нашлась шляпка с вуалью и небольшая сумочка, с которой и Царёва, и сам хозяин дома видели Акулину Горбач. Разложены вещи были с особенным тщанием, аккуратно, даже любовно, словно трофеи.

   – А что это значит-то? - полюбопытствовал шофёр. – Это вот тот чернявый – топитель, что ли, и есть?

   – Возможно, - задумчиво проговорил Натан.

   Взял в руки одну из разновеликих досок, осмотрел. Горбыль был неровный, с обломанным краем. Провёл пальцем по столу – пыли на нём не было, столешницу явно недавно чистили. Присел на корточки, осмотрел пол под столом – ровная утоптанная земля.

   Обошёл кругом, внимательно глядя под ноги, выхватил лучом фонаря вбитые в стену скобы, образующие лестницу, осмотрелся под ними, вдумчиво поковырял носком сапога земляной пол.

   – Натан Ильич, что вы ищете? - не выдержала Аэлита, со всё возрастающим интересом наблюдавшая за метаниями поручика.

   – Следы, Брамс, – отозвался Титов, опять остановился у стола, шаря по нему лучом света. - Следы, - повторил задумчиво, переложил фонарь в подвешенную на перевязь руку, а освободившейся – сбил фуражку на лоб и рассеянно потёр затылок. - Чёрт знает что…

   – Да что такое-то?!

   – Брамс, вас ничего не смущает в этой картине? - проговорил Натан. - А вас, Алексей Семёныч?

   – А что искать-то надо? - спросил шофёр. - Ну лежит барахло, хранится, так на то и подвал…

   – Аэлита Львовна, а вы что скажете?

   – Картина как картина! – проворчала девушка, совершенно не понимая, чего от неё хотят и что она должна заметить. – Все те материалы, которые на трупах были. Вроде бы. Только свечей нет.

   – Есть, вам просто не видно. Они вон в щели между досок закатились. Ладно, давайте вы сейчас снимите здесь умбру, с комнаты и с предметов, потом отпечатки с ножа, ручки вот от этой сумки… Умеете? - запоздало спросил поручик: всё же Брамс – эксперт своеобразный. Но та уверенно кивнула, и Титов продолжил: – Потом заберём имущество покойниц, нож и верёвку, да пойдём, больше тут делать нечего.

   – А доски? Лапы еловые? - не поняла вѣщевичка. – Это разве не надо?

   – Давайте и их прихватим для порядка, - согласился Натан. – Алексей Семёнович, поможете? Вот эту доску поменьше, и вот, лапу держите да полезайте. Брамс, вы печати накладывать умеете?

   – Угу.

   – Прекрасно, тогда еще и прикроем тут всё. Давайте помогу ваши прищепки расставить, – предложил он.

   – Сам вы прищепка! – искренне возмутилась девушка. - А это щупы!

   – Хорошо-хорошо, я не настаиваю, - хмыкнул поручик. – Щупы так щупы.

   Странно, но под холодными, угрюмыми сводами, в темноте, едва разбиваемой светом одинокого фонаря, знакомый уже плач флейты звучал удивительно мирно. Вроде бы и звуки те же, и сыскари здесь всего вдвоём, и лёгкое эхо дробит рваную мелодию – все условия для того, чтобы жутью пробрало до костей. Однако сейчас Натан ощущал себя спокойнее, чем под открытым небом на живописном речном берегу. Конечно, пронзительный визг благородного инструмента терзал слух, но и только: никаких мистических, потусторонних переживаний и непонятных ощущений. Привык?

   Тому, что никаких отпечатков на уликах не оказалось, Натан не удивился, однако это был еще один тревожный звоночек. Выходит, преступник настолько предусмотрителен, что не оставил следов, но – притащил улики к себе домой. Более чем странное поведение…

   Закончив с этими делами, полицейские вместе с оставшимися уликами выбрались наружу. Титов прикрыл люк и запер замок, жестом предложив Аэлите продолжить. Всё необходимое для создания печати имелось в том же чемоданчике с умброметром – небольшой, заранее подготовленный листок фольги, покрытый затейливой вязью. Вѣщевику оставалось только правильно установить его и отдать команду: печати эти были рассчитаны на каждого, кто обладал хоть крупицей таланта, и потому все сложные приготовления выполнены были заранее.

   Такую же печать девушка по просьбе Натана установила и на парадную дверь, через которую они прошли в дом, и на чёрную, обнаруженную уже после, и даже на калитку.

   Меджаджев, угрюмый и насупленный, ожидал в автомобиле. Бежать и сопротивляться он явно не собирался, лишь молча наблюдал через небольшое окно за действиями Брамс, а потом – за тем, как сыскари пристраивают в багажник и салон свою добычу, прощаются с городовым, рассаживаются…

   – В Департамент? – понятливо уточнил шофёр.

   – Да, поехали, - рассеянно подтвердил Титов.

   Девушку он усадил вперёд, сам устроился сзади, рядом с вѣщевиком. Глянул на него задумчиво и предложил:

   – Давайте наручники вперёд перестегну, неудобно.

   – Что, уже не боишься? - огрызнулся тот.

   – Ну, как хотите, - равнодушно пожал плечами поручик, и дальше двинулись в молчании, благо что ехать было совсем недалеко.