19

Конечно же, она знала про случившееся. Плохие новости распространяются значительно скорее хороших. Наспех позвонила родителям, но думать об этом себе не позволяла. Один раз начнешь — больше не остановишься. И тогда самое верное решение — менять профессию. А это не входило в ее намерения.

И потому — не думать. Делать свою работу, выполнять свои обязанности. Приземлиться, сдать документы. Достаточно и того, что разбор полетов вышел скомканным. Больше молчали. У Басаргиной, помимо прочего, была еще одна причина, из-за которой она не замечала происходящего. Перед ней стоял выбор: перезвонить Глебу или нет. Вернее, Ксения задавалась вопросом: ждала или нет. И понимала, что не ждала. Уже давно ничего и ни от кого не ждала. Это освобождало от жалости. Она не жалела других, но и себя не жалела. Просто жила и делала карьеру — кажется, так. Этим она и продолжит заниматься. Отсюда напрашивался сам собой вывод — не перезванивать. Каждому свое горе.

В конце концов, Фриз послал всё к черту и распустил экипаж.

Около пяти Ксения шагала по парковке, поеживаясь в коротком пальто. Тонкий мех не спасал от весенней сырости, проникающей даже под кожу, а морозный ветер вырывал из прически пряди волос, которые она тщетно пыталась заложить за уши, пока не доберется до машины.

Тот, которого не ждала и не жалела, показался впереди прежде, чем она успела сообразить. Высокий, мокрый, с непокрытой головой и свисающей на почти серое лицо черной отросшей челкой. Обесцвеченный, как на монохромной фотографии. Только взгляд все еще синий, пронзительный, влажный. Он стоял, привалившись спиной к ее Инфинити, скрестив на груди руки. И в упор смотрел на нее.

— Привет, — спокойно сказала Ксения, останавливаясь напротив.

— Здравствуй, — негромко ответил Парамонов. — Как долетела?

— Спасибо, хорошо.

— Я… — начал Глеб и запнулся, его кадык дернулся, а он продолжил: — Я волновался.

— Со мной все в порядке, как видишь.

— Вижу… Со мной не в порядке.

— Мне спросить, что случилось?

— Не надо. Я хочу тебя увезти.

— Глеб, не говори глупостей, — проворчала Ксения. — Я устала. Ты наверняка тоже.

Он невесело усмехнулся. Да, устал. Без нее быть устал.

— Я поведу и обещаю тебя не угробить. Буду нежен.

— Ты сейчас серьезно? — удивленно спросила Басаргина.

— Я всегда серьезно. Ты не заметила?

— Заметила. В прошлый раз. Но я не буду все время соглашаться с твоими серьезными решениями — послать меня или увезти в неизвестном направлении.

— Ксения, пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? Я понимаю, что мы ничего друг другу не должны. Но, кажется, все прекратить — было самым правильным.

— Прекратить, — пробормотал он себе под нос, рассматривая ее. От глаз к губам. По каждой черточке. По каждому изгибу и полукружию. Несколько настойчивых секунд.

А потом вдруг сгреб ее в охапку, одновременно заставляя отпустить чемодан, перехватывая ее ладонь и намереваясь взвалить себе на плечо. Она задергалась в его руках — и совершенно бесполезно. Уже через мгновение самым непочтительным образом Парамонов тащил ее к своей машине и волочил за собой ее багаж.

— Когда в следующий раз будешь выбирать себе квартиру, рекомендую к вопросу сантехники и канализации подойти самым ответственным образом! — выкрикнул он.

— Придурок! — пыхтела она, извиваясь в его руках. — Чего ты ко мне прицепился? Тебе баб мало? С твоей рожей тебе каждая даст! Сам сказал: всё! Ты же мужик! Ты же должен держать слово!

— То есть тебе моя рожа нравится? — хмыкнул Парамонов.

— Нет!

— Ну и ладно! — он увесисто хлопнул ее по бедру. — Не брыкайся! На нас оглядываются, решат, что я тебя похитил.

Она замерла — его ошибкой было не видеть ее лица, которое в это самое мгновение отражало и работу мысли, и принятое решение — и заверещала на всю парковку:

— Полиция-а-а-а!

— Дура! — гаркнул Парамонов. Сделал еще насколько шагов, огибая автомобиль, и вдруг опустил ее на землю. Перед ней открылась дверца спорткара: — Сама сядешь или запихивать?

Ксения вздохнула.

— Я устала. Я хочу домой. Я правда не понимаю… зачем ты здесь?

— Если сегодня я буду без тебя, я напьюсь. Поедем, я отвезу тебя… к себе, хорошо?

— Хорошо! — буркнула Ксения и сердито сунулась в его машину, исчезнув в салоне. Оттуда же на свет божий донеслось: — Делай, как знаешь!

Еще некоторое время понадобилось для того, чтобы отправить ее чемодан в багажник. Когда Глеб усаживался рядом, чувствовал себя разбитым и размазанным по асфальту. Пальцы вцепились в руль. За судорожным вдохом последовал протяжный выдох. После чего он коротко бросил:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — бесцветно отозвалась Ксения и отвернулась.

Это ему оставалось только проглотить. Самое малое, что он мог. После всего случившегося по его вине — только проглатывать. В конце концов, главное помнилось. Тогда — она звонила. Звонила, чтобы он ее послал.

Глеб вырулил с парковки у аэропорта, испытывая облегчение сродни тому, что случилось с ним после самой первой в жизни самостоятельно проведенной операции. Ей предшествовали годы ассистирования, когда казалось, что он знает и умеет все. А потом вдруг выяснилось, что нихрена он не знает и не умеет. Когда он в ответе за то, что происходит на операционном столе.

Сейчас было похоже. Он был в ответе за свои поступки. В конце концов, она в его машину села. Тогда — позвонила. А сейчас — села. Это в некотором роде обнадеживало.

От Жулян до Стретовки было часа полтора езды. Они доехали за час. В молчании.

Когда выбрались за город, и до Ксении должно было дойти, что совсем не домой они едут, ожидаемого вопроса не последовало. Ожидаемого ли? «Делай, как знаешь». Ксёныч держала слово.

Они мчались вперед в сгущавшихся сумерках, когда дорога освещалась фарами дальнего вида, и глаза слепили фары встречных машин. То, что помогает видеть, то и лишает зрения. Резвящейся мошкарой перед ними мерцали капли мелкого дождя, переходившего в снег. И звук трассы — единственный звук. Он даже музыку не включал. Снова и снова заставлял себя оказываться в том мгновении, когда понял, что она могла быть в разбившемся самолете. И в этом случае сейчас не сидела бы с ним в салоне его тачки. Колени немели, пальцы снова покрывались испариной. Хотелось выкричать из себя это жуткое чувство потери. Выплеснуть. Как когда-то давно, когда двадцатилетним пьяным сопляком кричал, запершись в собственной квартире, в ночь после похорон матери.

Только лет теперь ему уже значительно больше. Сейчас он уже не стал бы так шуметь. К черту беспокоить соседей.

Съехали с трассы на проселочную дорогу. Поплелись между домов, пока не выехали за пределы села, к озеру, где стоял его дом. И только остановившись под калиткой, перевел дыхание и снова рискнул взглянуть на Ксению.

— Приехали. Это типа родовое поместье, — сообщил он ей.

— Обитаемое? — равнодушно спросила Басаргина.

— Сейчас — да. Не вилла в Тоскане, конечно.

— Это бесконечно разочаровывает, — Ксения открыла дверцу, вышла из машины и оглянулась. В темноте скорее угадывались, чем виделись, постройки в отдалении. Спрятала руки в карманах и уставилась на Глеба.

Он вышел следом, закрыл машину. А потом завозился с замком калитки. Движения были нервными, совсем не спокойными, без свойственной ему в обычном состоянии вальяжности. Потом повернул к ней голову и тихо сказал:

— Здесь есть душ, кровать и холодильник. Даже с едой. Выспишься.

— Черт возьми, Глеб! — взвилась Ксения. — Все то же самое есть у меня дома! Нахрена ты меня сюда приволок?

— Здесь лучше спится. Это мой дом, Ксёныч. Не коробка, а дом.

— Прекрасно! А здесь чего торчим? — она зло толкнула калитку и стала пробираться по темной дорожке. Глеб забежал вперед, обогнав ее, чуть задев рукой ее руку. Через минуту двор осветился светом фонаря у веранды. А он сам стоял где-то внутри, она слышала, что он снова открывает дверь — теперь уже в дом. С неба по-прежнему сыпались снежинки. И когда его лицо снова показалось на улице, он улыбался. Мрачно и устало. Непроницаемо.

— Проходи, — пригласил Парамонов, — я вещи занесу.

Она молча вошла в дом, скинула обувь. Двинулась вдоль коридора до ближайшего дверного проема, включила свет, найдя рукой выключатель, и оказалась в небольшой комнате. Осмотрелась и расположилась в кресле, запахнув под самое горло пальто воинственным жестом, словно обрядилась в доспехи.

Несколько минут она провела одна. Слышала его шаги по щебню. Гулкий удар калитки. Стук колесиков ее чемодана. Он втащил его в ту же комнату. И замер на пороге, вглядываясь в нее. Снова и снова.

— Макароны на ужин сойдут? По-флотски?

— Сойдут.

Парамонов кивнул. Опять вышел. Бахнула дверца холодильника. Из кухни донесся крик:

— Кофе? Или все-таки чай?

— В макароны? — спросила Ксения, не заботясь, услышит он ее или нет.

Он услышал. Показался на проходе. В очередной раз замер, рассматривая ее. Если бы она захотела, могла бы уловить в тишине, как будто с усилием стучит его сердце.

— В чашку.

— Не надо ни кофе, ни чая.

Глеб нахмурился. На переносице ярко отпечатались две длинные морщины, уходившие высоко на лоб. Он сделал еще один шаг, входя в комнату. И проговорил:

— Я будто в яме побывал.

Ответа не дождался. В кухне что-то зашипело. Масло на сковороде. Глеб не двигался.

— Знаешь, — наконец, разлепил он губы, — когда кажется, что времени прошло очень много, а на самом деле всего пара часов. Провал. Вокруг что-то происходит, кто-то куда-то идет, что-то говорят. Даже отвечаешь. А на самом деле нихрена не можешь — летишь в яму. А потом списки появились, и кислород закончился… ну, пока не увидел, что тебя нет.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? — голос Ксении прозвучал глухо, принужденно.

— Не знаю. Ничего, наверное. Наверное, это мне надо говорить… Я виноват… Ты звонила, а я упивался злостью на тебя, но понимаешь… на самом деле я уже почти два года на себя злюсь. Люди в большей или меньшей степени жалят, это привычно, но мне не хотелось, чтобы ты видела во мне то, что я вижу каждый день. Мне не хватило сил быть кем-то другим.

— Если ты ждешь сочувствия — это не ко мне, — она устало потерла лоб. — Да и не мне тебе указывать, что и как делать. Твоя жизнь, твоя профессия…

— Не жду, Ксёныч, — улыбнулся Глеб. — Нахрена мне твое сочувствие? Когда сегодня… с этим рейсом из Вены… Я подумал, что хочу… вот этими руками чувствовать тебя, — он протянул ладони вперед, сжал их в кулаки и убрал за спину. — Мысль о том, что не смогу больше, оказалась неприемлемой.

— И с неприемлемым можно смириться.

— Можно. Все мирятся. Я не хочу. Без тебя — не хочу, — Глеб подошел к окну, дернул штору, закрывая его, и снова обернулся к Ксении. Теперь он улыбался. Уголки губ были подняты вверх, но глаза все еще не пускали внутрь. Он сам исходил словами: — Ты знаешь, в самом начале я думал просто влюбить тебя, а потом бросить. Ну, отомстить… А потом оказалось, что отодрать себя от тебя не получается. Даже со всеми твоими принципами, всем, что я о тебе знаю. Не получается.

Ксения долго смотрела на него. Молчала, он тоже молчал. Когда тишина вокруг них зазвенела, она наконец сказала:

— Тебе будет больно.

— Будет — разберусь. Тебя грузить не стану. Просто… Я был один. Давно уже. У меня ничего не оставалось от нормальной жизни, я даже почти забыл, что это такое. А потом появилась ты. Я все понимаю, Ксень. Совсем все. И что не любишь. И что вряд ли полюбишь. И что тебе просто так легче, может быть. Но… Я не претендую на твое прошлое. Я не знаю, что случится в будущем. Мне надо знать, что в настоящем мы — есть. Я и ты. Что мы вместе. Я не прошу больше ничего. Я просто хочу, чтобы ни один из нас впредь не произносил, что никто никому ничего не должен. Пока ты не приземлилась, я знал, что должен… сказать, объяснить — должен. Понимаешь?

— Честно? Не очень. Я правда устала.

Глеб кивнул. Из глаз прорвалась потерянность, которой не было в течение всего этого странного разговора. Прорвалась, чтобы тут же снова исчезнуть за непроглядной синевой.

— Тогда макароны и спать, — негромко сказал он.

— Спать. Без макарон, — Ксения решительно поднялась из кресла. — Душ где?

— Выйдешь в коридор, первая дверь налево — душ, — криво усмехнулся Глеб. Потом двинулся с места, подтащил ее чемодан поближе к кровати. Пожал плечами и как-то неожиданно беззаботно продолжил: — Рядом — туалет. Прямо по курсу — кухня. С макаронами. Вчерашними, но они вкусные. Здесь — спальня. Второй этаж, если захочешь, потом посмотришь. Олл райт?

Она кивнула и сняла пальто. На Глеба не глядела, оставляла себе ком усталости и обиды, шевелящийся внутри. Сосредоточенно рылась в чемодане — ей не привыкать ночевать вне дома. Доводы здравого смысла, что дом Глеба — никак не гостиница, оставались без внимания. Их она запихивала подальше, так же, как и его слова, так же, как и попавшееся под руку грязное белье. Жизнь нельзя выстирать, выгладить, подштопать и использовать снова, как ни в чем не бывало. А ходить в латанном Басаргина не умеет, не хочет и не будет. За своими поисками в чемодане и мозгах не заметила, когда Парамонов вышел из комнаты. Подняла голову — его не было. Не попался он ей и в коридоре.

В душе торчала долго. Вымывала из себя затравленность, которую он заставил ее чувствовать, и толкала — вместе с кровью — обыденную злость. Ненавидела! Ненавидела дачи, природу, нарушенные планы. Выбивало из привычной колеи, вносило смуту в устоявшиеся мысли. Ненавидела Глеба. Ненавидела себя. Как, когда она допустила, чтобы банальный секс, пусть и регулярный, в его голове превратился во что-то иное? Чтобы он считал возможным говорить о чем-то общем, о прошлом, будущем и настоящем, тащить ее после не самого легкого рейса, на ночь глядя, к черту на кулички, в дом, где, черт всё забери, заканчивается горячая вода!

Ксения взвизгнула и выскочила из-под резко ставшей ледяной струи. Дрожала, как кошка, выбравшаяся из лужи. С волос на кафельный пол капала вода. А она разве что не шипела, заворачиваясь в сорванное со стены первое попавшееся под руку полотенце в попытке согреться. Но ее все сильнее колотило. Так и выскочила за порог, оставляя за собой дорожку из капель и надеясь, что одеяла у Глеба более постоянны, чем горячая вода.

И едва не расшибла нос, полетев к противоположной стене. Глянула, обо что споткнулась. На разноцветной дорожке, превращенной ее кульбитом в гармошку, обнаружились тапочки. Мужские, большие и определенно до этого момента аккуратно стоявшие под дверью. Ксения чертыхнулась. Но все же вставила ступни в теплый войлок и быстро прошагала в комнату, как оказалось, — за новым сюрпризом. Расстеленный диван и огромное одеяло. Справедливости ради, именно об одеяле она мечтала последние минут десять, но махрово расцветшее упрямство не отпускало.

— Иди ты к черту со своей заботой, Парамонов! — рявкнула Ксения, забираясь в постель и укутываясь в кокон. Стянутое с себя полотенце со слабым запахом мужского одеколона замотала на голову, стиснула мелко стучавшие зубы и зло закрыла глаза. Спать!

Но и это оказалось проблемой. Не спалось. От слова вообще. Глаза раскрывались сами собой. В голове табунами арабских скакунов гарцевали мысли. Пару раз позвала Глеба, вслушиваясь сначала в эхо, потом в ответную тишину. Во дворе? А может, есть еще дом или там… как оно называется?.. летняя кухня. Или курит? Тогда вернется. А когда вернется — что сделает? Где ляжет?

Постепенно все прочие мысли вытеснились одной-единственной: она скучает.

Скучает, черт бы его побрал!

Скучает сейчас, скучала все эти долгие недели. Самой большой радостью в эти дни был обнаруженный в кладовке древний хозяйский будильник. Он был водружен на тумбочку у кровати и ежевечерне торжественно заводился, чтобы прятать на ночь подальше телефон, чтобы не пялиться в дисплей на его номер, чтобы не звонить.

Она не знала, сколько времени прошло, когда тишина была нарушена очередным хлопком входной двери — Глеб вернулся. Света не включал, вокруг по-прежнему царил густой тяжелый мрак. В нем он явно двинулся по дому — шаги по коридору мимо комнаты — на кухню. Плеск воды. Попить решил?

Ксения приподнялась, напряженно прислушивалась к звукам, но едва стало тихо, не сдержалась.

— Глеб! — позвала она негромко, в темноту.

Стукнула чашка.

Несколько вдохов. И он на пороге.

— Ты чего не спишь? — прошептал Парамонов.

— Не спится, — Ксения улеглась обратно на подушку.

— Замерзла?

— Нет, не очень…

— Хорошо.

И снова шаги по комнате. Тень в темноте двинулась к стулу у окна и силуэтом обозначилась в рассеянном и тусклом фонарном свете, едва пробивавшемся из-за шторы. Глеб стянул через голову футболку, расправил плечи. Бросил куда-то. Джинсы со звенящей пряжкой ремня. Замер. Вдохнул полной грудью. И еще через два шага диван скрипнул — Парамонов тяжело лег рядом, под огромное одеяло, придвигаясь вплотную и поворачиваясь набок. Его рука обхватила ее за талию, не оставляя пространства между ними. Ксения тут же вытянулась вдоль него, прижимаясь к горячей коже. Ледяными ступнями скользнула по его ногам, устраивая их рядом. Ткнулась носом в грудь, глубоко вдохнула и почувствовала, как проваливается в сон.

***

Проснулась сразу. И сразу поняла, что снова одна. И что за окном утро, еще раннее, но в комнате уже можно было различить мебель, вещи, картинки на стенах. Обычная комната обычного дома, где накапливаются предметы из поколения в поколение, тесня друг друга, с безусловной невозможностью быть выброшенными или даже отправленными на чердак.

Ксения села на кровати, повертела головой. Открыла рот, чтобы позвать Глеба, но передумала, выбралась из-под одеяла с намерением найти его. Быстро оделась, сунула ноги в тапки, выданные хозяином с вечера, и вышла из комнаты. Заглянула в кухню, где оказался лишь чайник, еще хранивший тепло, и решительно двинулась к лестнице на второй этаж, щелкнув выключателем. Там и застряла на некоторое время, рассматривая фотографии, развешанные вдоль стены. Легко узнавала Глеба в маленьком мальчике у моря и угловатом подростке на самодельных качелях — возможно, на участке этого самого дома, в котором теперь бродит она. Мужчина и женщина — догадаться не трудно. Родители. Одна фотография, кажется, была сделана в той самой комнате, где она сегодня ночевала. Впервые вместе с Глебом. В его доме. Как он сказал? Не коробка.

Незаметно Ксения поднялась до конца лестницы и все же позвала:

— Глеб!

Как и накануне вечером, ей никто не ответил. Как и накануне, Басаргина начала сердиться. Она спустилась вниз, в спальне подхватила пальто. Пока обувалась, на вешалке заметила клетчатую куртку. Совершенно точно видела ее на одном из снимков. В ней был мужчина. Отец Глеба. Лев Парамонов. Врач.

Ксения вылетела на крыльцо и снова принялась оглядываться, чувствуя себя путешественником-первооткрывателем. Тур Хейердал, прости господи.

Двор был не очень большой. Прямо напротив — небольшая выложенная из кирпича площадка со скамьей и столиком. Над ней нависали голыми ветками две старые вишни, образуя что-то вроде беседки. Прямо к дому примыкали сарай с железным амбаром. Между ними и площадкой начиналась узкая дорожка — точно такая же, из кирпича, по обе стороны которой росли кусты — явно ягодные. Она уводила куда-то дальше, к деревьям, где в числе прочих красовалась береза — не очень высокая, но и не очень низкая. И вряд ли она имела еще какое-то назначение, кроме эстетического. А уже за ней самым неожиданным образом оказался скованный серым, начавшим таять льдом разлив озера. И кирпичная дорожка прерывалась, чтобы продолжиться пирсом. На этом пирсе спиной к ней стоял Глеб, сунув руки в карманы. Голова его была поднята чуть вверх, будто смотрел куда-то выше озера, почти в небо.

Она потопталась некоторое время на месте. Сначала решила вернуться в дом. Надоест же ему когда-нибудь шарахаться по участку. Или, как минимум, захочет есть. А ноги сами понесли на пирс. Ксения медленно брела по дорожке, скользя ладонью по веткам кустов, и не сводила глаз с его одинокой фигуры. Чувствовала себя лишней, подглядывающей. Надо лишь развернуться и уйти, но она продолжала идти к нему. Первая же доска выдала ее с головой, скрипнув, едва она ступила на нее с кирпича. Глеб вздрогнул и обернулся, в который раз поражая ее бесконечной синевой своего взгляда. Сейчас острого, проникающего ей под кожу.

Ксения подошла ближе, все же оставляя между ними некоторое расстояние, и негромко сказала:

— Доброе утро!

— Доброе утро, — ответил он.

При солнечном свете, разбрасывающем подвижные золотистые брызги на их лица, слова прозвучали так, как если бы звучали всю жизнь до и всю жизнь после этого момента. Их жизнь. Оба чувствовали, почти осязали, как она протянулась между ними. Между их этажами и их телами. В том расстоянии, которое оставляла Ксения. Глеб чуть заметно шевельнул губами. И не отрывая от нее взгляда, отчетливо проговорил:

— Я люблю тебя, Ксень.

Ксения кивнула и отвела глаза, рассматривая небо выше озера, так же как он несколько мгновений назад.