Небо. Девушка. Парамонов
Название: Небо. Девушка. Парамонов
Авторы: мы
Жанр: импровизация
«Здесь,
на небесной тверди,
слышать музыку Верди?
В облаке скважина.
Заглядываю —
ангелы поют.
Важно живут ангелы,
Важно».
Его голос громко, нараспев, на высоте шестисот метров над землей вещал «Маяковского в небе». Он и сам был в небе. Стоял, одной рукой держась за бортик корзины аэростата, а другой — за ладонь, поигрывая пальцами, — держал Ксению. И инструктор за спинами совершенно искренно считал их молодоженами: она — и глаза глубиной в океан, он — и дурацкие стихи из глотки.
«Один отделился
и так любезно
дремотную немоту расторг:
«Ну, как вам,
Владимир Владимирович,
нравится бездна?»
И я отвечаю так же любезно:
«Прелестная бездна.
Бездна — восторг!»»
— Восторг? — со смешком уточнил инструктор.
— А скажете нет? — Глеб коротко усмехнулся и повернулся к Ксении: — Бездна или восторг?
Она приблизила губы к самому его уху и шепнула, касаясь ими кожи:
— Ты боишься?
— Высоты? Я? — его брови подпрыгнули домиком.
— Ты!
— А боюсь! Почему, по-твоему, я живу на первом этаже?
Она бросила быстрый взгляд на инструктора — тот, к счастью, отвлекся на собственные заботы, и проговорила, быстро-быстро, снова в самое ухо:
— Потому что сверху может оказаться подходящая соседка.
— Аргумент, конечно. Но мимо! — провозгласил он, перстом указывая в небо.
И тут же рванул на другой край корзины:
— Смотри! Днестр! Со школы здесь не был. Мы после выпускного с классом ездили, — взглянул на нее, усмехнулся и добавил: — Первый поцелуй, первый секс, первое алкогольное отравление.
Она демонстративно отвернулась, разглядывая конусные крыши крепостных башен.
— Перед вами Хотинская крепость. Одно из семи чудес Украины. Ее возведение связывают с именем Данилы Галицкого и относят примерно к тринадцатому веку. Однако по этому поводу есть серьезное утверждение, что начало ей положено еще в десятом веке тем самым Владимиром Святославичем. И за свою историю она перебывала под властью Молдавского княжества, Речи Посполитой, Османской и Российской империй… но это все, конечно же, вряд ли задержится в ваших головах надолго, — весело хохотнул инструктор.
— Ты давай дальше, про битвы чего-нибудь, — подмигнул ему Парамонов. — Фоном, ок?
— Ок! Так вот про битвы! Самая известная из них, пожалуй, произошла в семнадцатом веке, а именно…
Его ладони легко легли на ее плечи. И теперь уже его губы оказались у самого ее ушка:
— Мне почти восемнадцать было, Ксенька. Я в этом смысле еще поздний. Последний в классе.
— Да мне-то какая разница! — возмутилась она. Не сдержалась — передернула плечами и двинулась в сторону — туда указал инструктор, вещая о чем-то животрепещущем, но его уже очень скоро снова перебил Парамонов со своим дурацким Маяковским, продолжая раскатисто, выше всего на земле выводить:
«Раздражало вначале:
нет тебе
ни угла ни одного,
ни чаю,
ни к чаю газет.
Постепенно вживался небесам в уклад.
Выхожу с другими глазеть,
не пришло ли новых.
«А, и вы!»
Радостно обнял».
Радостно обнял — со спины. И последнюю строчку снова на ухо. За ними на горизонте парили еще шары. Цветные, яркие, праздничные, как невыразимо буйный цветущий май этого года.
— Нельзя бросать в одиночестве человека, который боится высоты, — горячо зашептал Глеб. — Если ты не боишься, это не значит, что мне легко.
Она резко развернулась в его руках, губы ее оказались совсем рядом с его губами. Дразнили и ускользали.
— Если тебе нелегко, это совсем не значит, что я буду слушать о подробностях твоей половой жизни.
— Первый опыт был исключительно неудачным, — пробормотал он. — Я облажался.
— Еще одно слово — и сегодня ты облажаешься снова! — Ксения сверкнула глазами и переместилась к инструктору, указывая пальцем едва ли не за горизонт. — А во-о-о-он там — что?
Тот долго вглядывался в этом направлении. Очень долго. Туда же внимательно смотрел и Парамонов. Выражения лиц у обоих мужчин были комично-сосредоточенными. И практически хором они выдали:
— Фигня какая-то!
— Могу еще про любовь рассказать, — добавил инструктор. — Легенду хотите?
— Ксёныч, мы хотим легенду?
— Я — да! — заявила она, приняв заинтересованный вид.
— Значит, хотим, — обреченно кивнул Парамонов.
— Ну короче, — важно начал повествование горе-инструктор. — Я говорил, что крепость была и под османами. Правда, вы не слушали.
— Она слушала! — Глеб ткнул в Ксению и тут же притянул ее к себе, разглядывая, как ветер здесь, наверху, над всем миром шевелит ее волосы. Не удержался, прижался губами к виску.
— Хорошо, — пожал плечами рассказчик. — Под османами была… крепость… Жил в этих местах знахарь. И была у него дочь Катерина. Самая первая красавица. Однажды у турецкого паши́, занимавшего тогда Хотин, заболел сын. Никто из лекарей не мог его вылечить. И тогда послали за знахарем. Пока он лечил турчонка, великовозрастного мажора, тот умудрился влюбиться в Катерину и захотел на ней жениться. Влюбился сильно, по-настоящему. Только вот беда, Катерина его не оценила по достоинству. Но юноша так хотел ее завоевать, что признался во всем отцу. Паша́ обожал своего единственного наследника и пригрозил убить знахаря, если Катерина не согласится. Короче, девушке пришлось покориться, и через год она родила мужу мальчика, светловолосого и голубоглазого. Паша́ подарил младенцу золотую колыбельку. А тем временем знахарь придумал, как вызволить дочь и внука из османского плена. Наколотил какой-то бодяги, передал в замок, и, выпив его и дав выпить ребенку, обратила их Катерина в воду. Просочилась та вода сквозь стены крепости. Но перед тем она выбросила в колодец золотую колыбельку, которую какой-то мудрец до этого заколдовал более сильным заклинанием. И превратить внука и дочь обратно в людей знахарь не смог. Так и остались они мокрым пятном на стене. Видите, вон, на то-о-ой стенке, отсюда четко! Оно реально никогда не сохнет!
Что бы Ксения ни слушала ранее, сейчас больше не слышала слов инструктора. Единственное, что отдавалось в ушах — гул крови. В голове, в сердце, в животе. Единственное, что чувствовала — губы Глеба, все еще касавшиеся ее виска. Единственное, о чем могла думать — об огромной кровати в гостиничном номере. К черту инструктора, легенды и пейзажи!
А пейзажи, между тем, проплывали под ними и вокруг них — насколько хватало глаз. Изумрудные лужайки, усеянные желтыми и лиловыми цветами по кручам Днестра. Солнце, отражавшееся в его воде. Маленькие, будто игрушечные строения церквей и домов по берегам. Леса — полосами, густыми, темными. Майский воздух — все-таки особенный. Другого такого не бывает. Жаль, что Катерина не полюбила турка. Могла быть счастливой — а не мокрым пятном на стене.
«Я счет не веду неделям.
Мы,
хранимые в рамах времен,
мы любовь на дни не делим,
не меняем любимых имен».
Теперь уже не раскатисто, не громко, не напоказ — только ей одной. На ухо, не отстраняясь от ее виска.
— Перестань, пожалуйста, — попросила она, скорее шевеля губами, чем произнося вслух.
— Что мне за это будет?
— Что хочешь.
— Ты ставишь меня в условия, в которых мы ничего не посмотрим, а проторчим в гостинице.
— Я?
— Ты!
— То есть, я тебя принуждаю?
— Самим фактом своего существования. У меня рефлекс. Стойка.
— И я, наверное, должна быть польщена, — буркнула Ксения и «вспомнила» про инструктора. — А вы сами в легенды верите?
— В эту — нет, — отозвался он. — Мокрое пятно образовалось на месте старого рва. Его засыпали в пятнадцатом веке.
— А в какую — да?
— Не знаю. Ни в какую.
— Начинаешь верить в факты, теряется очарование, — выдал Парамонов.
— Да? — воззрилась на него Ксения.
— Да! Про Катерину прикольнее, чем про ров.
— Интересно, чем это?
— Романтика, — авторитетно заявил он.
— Тоже мне, романтик выискался! — Ксения показала ему язык и вернулась к инструктору, очень быстро обнаружив пару общих знакомых, которые летали на шарах в других командах.
Ехать в Каменец-Подольский на фестиваль воздушных шаров было Глебовой идеей. Его очередной идеей, потому что откуда в этой лохматой буйной голове бралось столько мыслей сразу, можно было только догадываться. Но почти за два месяца она привыкла. И часто проще было согласиться, чем объяснять, почему нет. Даже при их обоюдном упрямстве.
И теперь он напоминал ей восторженного щенка на прогулке, тягая ее по городу, затащив в крепость и в итоге посадив в корзину аэростата. Его фраза «Я все придумал» частенько вызывала желание уточнить «Шо? Опять?»
Но, тем не менее, пока Ксения летела в очередном рейсе, он забронировал гостиницу, что было проблематично при наплыве туристов именно на фестиваль, заказал прогулку на шаре и даже собрал ее чемодан. «Спорим, такого неба ты не видела?»
Но уж он-то точно такого неба не видал никогда.
И, спустившись на землю и подхватывая ее руку, вел дальше. Все время вел ее дальше. Возможно, даже не задумываясь куда. Улицами и мостами через каньон. Заглядывая в закоулки, где прятался настоящий, а не туристический Каменец. И где возле антикварной лавки было развешено чье-то белье, а чуть дальше, на лугу паслись козы.
А потом — контрастом к этому — маленькая, будто игрушечная кондитерская с самыми вкусными пусть не на земле, но на этом краю света круассанами.
— Чай или кофе? — привычно спросил Глеб, когда они стояли, разглядывая замысловатую витрину, а девушка в фирменном переднике раскладывала по тарелкам их заказ.
— Отстань от меня со своим чаем, — рассмеялась Ксения. — Не люблю я чай. Совсем не люблю. Лучше уж воды из-под крана.
— Кофе так кофе! — усмехнулся он.
И еще через пару минут они сидели за маленьким столиком у большого окна — тоже будто кукольным. Впрочем, все здесь напоминало кукольный домик со смешными надписями на стенах: «Если вы съели весь торт целиком, не разрезая, то получается, что вы съели один кусочек». Или «Сегодня едим, завтра — худеем. Этого правила придерживаться каждый день».
— Атмосфера абсолютной мимимишности, — оглядываясь по сторонам, констатировал Парамонов. — Давай я тебя сфоткаю.
— Не хочу одна, — заявила Ксения, откусывая от круассана огромный кусок, и добавила с довольным выражением лица и полным ртом: — Ешь, а то не достанется.
— Поем. А со мной сфоткаешься? Мы барышню попросим, — он кивнул на девушку за витриной.
— С тобой — да.
Через пять минут они со своими чашками — ее с кофе и сливками, замысловатым облаком возвышающимися над кромкой, и его с фруктовым чаем — сидели, весело улыбаясь, позировали, пока официантка, она же кассирша, она же бариста, она же кондитерша делала снимки на его телефон.
— Ксень, давай еще пирожные возьмем. Для фотографий. Нет ничего мимимишнее фруктовых корзиночек, а? Я даже их съем потом. Давай? И у меня будет много мимимишной тебя.
— Дома! — выставила она условие, прищурив глаза.
— Чего дома? — не понял Глеб.
— Есть будешь дома. И кормить тебя буду я.
— Да не вопрос!
— Ты обещал! — хохотнула она и, подхватившись, в два шага снова оказалась у витрины, выбирая пирожные.
Парамонов недолго ее рассматривал. Девушка, сосредоточенно разглядывавшая лакомства, была чудо как хороша. И теперь уже он мысленно посылал к черту эту кондитерскую и весь этот город, думая об огромной кровати в их номере.
Жестом показал работнице заведения отдать ему телефон. И, пока Ксения возилась, сделал ещё несколько снимков. Хоть она и не хотела одна.
— За это ты будешь наказан, — как ни в чем не бывало сообщила Ксения, возвращаясь на свое место за столиком с бесконечно добрым выражением лица.
— Понесу любое наказание. Какое хочешь. Если это не исключает возможности целоваться. Я тебя уже сорок минут не целовал.
— Вот над этим я и подумаю, — совершенно серьезно сказала Ксения, откинувшись на спинку скамьи, заменявшей в кафе стулья.
— Ну, пока ты думаешь, я воспользуюсь моментом, — Парамонов вскочил, перегнулся через стол и дотянулся до ее носа, оставив на нем быстрый поцелуй.
— Пирожное в руки взяла! Ща я тебя запечатлею!
Удивленно вскинув брови, Ксения послушно, без слов, взяла в каждую руку по кондитерскому шедевру и замерла в ожидании вылетающей птички. Но едва Глеб навел на нее камеру, тут же скрыла лицо за пирожными.
— Хитрюга! — возмутился он.
— Я еще не начинала.
— А то я тебя не знаю! Улыбнись, а! В камеру!
— Ну вот объясни мне, — вздохнула Ксения, слизывая крем, которым были украшены фрукты в песочной корзинке, — почему я должна улыбаться в камеру?
— Потому что у тебя красивая улыбка. И фотки будут красивые.
— Угу, — кивнула она, продолжая увлеченно поедать пирожное, — и эти самые фотки тебе важнее, чем я живая.
— Ничего подобного, — хмыкнул он, параллельно щелкая ее жующей, — но, когда ты живая где-нибудь над Австрией летишь, мне остаются только фотографии. Потому будь любезна, улыбайся на них.
— Не убедительно, — констатировала Басаргина.
Доела корзинку и, подперев голову рукой, все же приняла подходящую позу для фото с означенной улыбкой на лице.
— Ненатурально!
— А ты эксперт.
— Так! Не заговаривай мне зубы. А то заставляю съесть и второе!
— Я-то съем, но тогда ты останешься без десерта, — Ксения придвинула к себе блюдце со вторым пирожным.
— Ксёныч, я в любом случае при десерте — у нас одна комната и одна кровать.
— Да-да, — согласилась она, слизывая новую порцию крема, — я именно об этом и говорю.
Он едва не поперхнулся смехом, живо усевшись на стул напротив. И фотографировал. Снова и снова, делая десятки кадров. Потому что она — живая — была ему важнее всего на свете. Будто бы каждый момент ее жизни нужно было запечатлеть навсегда в цифре. И не переставал смеяться, потому что смеяться с ней приходилось нечасто, но выходило легко и спокойно. И тянулся за пирожным, норовя откусить, пачкая свою бороду, отросшую за ту неделю, что они не виделись.
— Мысль о том, что страдать будем вместе, утешит меня, — заявил он, перехватывая ее ладонь.
— Ну я-то страдать не буду, — рассмеялась Ксения. — Я сейчас объемся сладкого и буду спать тихим мирным… сладким сном.
— Даже так?
Глеб слизнул-таки крем с пирожного и вывернул ее руку так, что его губы оказались на запястье. Спокойные, изучающие, ласкающие. Чувствующие, как чуть участился пульс, бившийся в тонкой голубой венке. Десерт… Просто касаться, осязать биение жизни и этого дня, который они дарили друг другу.
— Ага, — выдохнула Ксения, замирая. В то время как его пальцы стали подниматься выше, к локтю, но поцелуя он не прекращал, лишь вжавшись крепче в ее руку. А потом резко поднял глаза — смеющиеся и довольные — и проговорил:
— Совести у тебя нет, Ксёныч.
— Нет, — довольно подтвердила она. — Пошли домой.
— Ну, мы можем попробовать выползти в ту сторону… а как же каньон?
— В другой раз?
— В другой раз, — согласился Глеб.
Но ни с каньоном, ни с гостиницей не вышло. Удивительно высокое небо этого утра вдруг стало ниже и темнее. Пока они были в кондитерской, словно бы кто-то выключил солнце. И тяжелые тучи стелились чуть выше крон высоких деревьев в старом парке над каньоном. Да птицы носились низко-низко, в его глубине, отчаянно крича, будто зазывая за собой. А воздушные шары, что все еще висели над городом, постепенно снижались.
Дождь начался.
Майский дождь — теплый и грозный. Бьющий по гладкой блестящей брусчатке. И бьющий по парочке, целующейся на мосту. Целующейся отчаянно, до свиста в ушах, не видящей снующих туда-сюда людей из вечной толпы. Ничего не видящей. Все разбегались. А они, держась за руки, тесно-тесно, касались губами друг друга и ни один не желал оторваться первым.
Дождь все смывает. Делает краски ярче. Зеленый становится зеленым до рези. Синий — наполняет воздух вокруг. Желтый — горит как огонь. А двое, держащиеся за руки, никогда не смогут отпустить ладони.
— Девушка, спустившаяся с неба, — прошептал ей на ухо Глеб.
— Я тебе открою огро-о-омную тайну, — с улыбкой протянула Ксения. Она обняла его за талию и совсем не замечала дождь. Тянулась губами к его лицу — мокрому и смешному, и знала, что и сама такая же — мокрая и смешная. — Я очень-очень земная.
— Не может быть, — его ладонь легла на ее лицо, убирая в сторону мокрые пряди и заглядывая в теплые глаза. Теплые — для него. — Ни за что не поверю!
— Зря, — не отводила она от него взгляда.
— Из нас будет забавная пара. Пока ты будешь летать, я буду ждать на земле. Как-то все наоборот.
— А я тоже, наверное, жду, — проговорила Ксения задумчиво.
Сейчас она смотрела за плечо Глеба, куда-то вдаль, гораздо дальше того, что можно увидеть.
— Ждешь?
Она не ответила. Коснулась его губ быстрым поцелуем, слизнув капли начинающего утихать дождя. Расцепила пальцы, но тут же сплела их с его и повернулась в сторону, противоположную гостинице, — к парку.
— Куда тебя несёт, непоседа? — скрывая замешательство, рассмеялся Глеб.
— В веревочный парк!
— Готовилась? Изучала матчасть?
— Нет, просто смотрю по сторонам, в отличие от некоторых.
— Мне положено смотреть на тебя. А ты мокрая.
— Мокрая! Но хочу в парк.
— Заболеешь, Ксень. Засядем с тобой и малиной. Никуда больше не выпущу.
Она вздохнула.
— На больничный отправлю. Неделю минимум, — продолжил он натиск и для убедительности сдвинул брови.
— Не получится! — хихикнула она.
— Почему это?
— Потому что врачи скорой не отправляют на больничный. Даже я знаю.
— Не проканало, — теперь была его очередь вздыхать. — Но хотя бы назначение сделать разрешишь?
— Неа, — решительно помотала она головой. — Не хочу, чтоб ты меня лечил.
— Ты мне не доверяешь?
— Доверяю, — ответила она, не раздумывая. — Просто не хочу.
— А кого хочешь? — его бровь чуть изогнулась.
— А ты сейчас о чем?
— Я о врачах. А ты?
— А я… — она резко остановилась и повернулась к нему — лицом к лицу.
У него перехватило дыхание. Сбилось внутри что-то хрупкое. И у самых ее губ он проговорил:
— А ты…
И вновь целовал. Вторгался языком в ее рот, касался мягкого и теплого, исследовал, играл. Влажно. Сминая руками тело, прижимая к себе. С ума сходя от ее близости, от волглости одежды и волос, от запаха дождя и духов.
Ксения дышала рывками и ничего не видела — все кружилось разноцветными пятнами. И она сама была сосредоточена на кончиках пальцев, которыми чувствовала его кожу, на кончике языка, ожидающего его, отвечающего, не отпускающего.
На короткое мгновение оторвалась от Глеба и выдохнула:
— А я сейчас здесь и с тобой.
Он обжег ее синевой взгляда. Улыбка медленно-медленно поползла по его лицу — начиная с глаз, заканчивая уголками губ. Он верил. Что она здесь и с ним — он верил. Разделить настоящее — получалось?
— Ксенька… — прошептал Глеб, сжимая пальцы на ее руках. Близко — тело к телу. Закрывая глаза, хмуря лоб, сосредотачиваясь на ней одной. И на этой секунде, которая не принадлежит ни прошлому, ни будущему.
Ксения быстро чмокнула Глеба в губы и заерзала в его руках.
— Я парк хочу! — проворчала она обиженно.
— Ладно, пошли в парк. Но это… Потом греться, ладно? Не июль все-таки.
Ксения махнула на него рукой и потащила за собой.
Одна из немногих прелестей маленьких городков заключается в том, что за пять минут ты оказываешься совсем в другом районе этого самого городка. Только ты целовался на мосту, промокая под проливным ливнем и совершенно этого не замечая, как почти сразу же топаешь по нешироким аллеям парка, почти не тронутым дождем. Они надежно защищены от непогоды густой листвой многочисленных деревьев. Среди этой листвы и расположился веревочный парк — явная мечта Ксении Басаргиной, обожавшей аттракционы всех видов и сортов. И даже отказ Глеба составить ей компанию не испортил ее настроения.
Она торжественно вручала ему промокшую ветровку, радостно облачалась в страховочные ремни, весело корчила рожицы в камеру, когда застегивала шлем и поднималась по ступенькам на стартовую площадку. Потом выпадала на некоторое время из реальности «первого этажа». До тех пор, пока не добиралась до следующей площадки. Останавливалась на минутку, махала рукой и упорно двигалась дальше — сломанный мост, скалодром — до троллея, любимого всеми.
Прямиком к Глебу, ожидавшему ее внизу. На земле.
Он активно «болел» за нее, что-то выкрикивал и заразительно хохотал, когда она тормозила на некоторых препятствиях. Не большой любитель аттракционов, он, тем не менее, безошибочно чувствовал, что ей это надо, что она это любит, что внутри нее все еще сидит ребенок, которому необходимо иногда выбираться наружу, чтобы захватить немного воздуха и жить дальше в то время, как взрослая Ксения Басаргина покоряет новые вершины.
Пока она прыгала, к Парамонову прибился мальчик лет трех, кричавший громче Глеба и точно так же как он весело подбадривающий Ксению. Круглолицый, огненно-рыжий и конопатый, непонятно откуда взявшийся, он махал ей рукой и верещал, что она смелая, «п'ям как папа».
— А мама твоя где? — подмигивая ему, уточнил Глеб на всякий случай.
— С бабушкой, — сообщил ребенок, ничуть не обеспокоившись. Из чего стоило заключить, что, видимо, означенные особы где-то в зоне досягаемости. Парамонова этот ответ вполне устроил. Потому он указал на Ксению и спросил:
— Нравится тетя?
— Касивая!
— Ксень, ты касивая! — громко расхохотался Глеб — внизу на земле к ней в небо.
— Чего? — переспросила она, но тут же вернулась к насущному — петлям «крылатых качелей».
— Этот молодой человек утверждает, что ты касивая! — прокричал он в ответ и ткнул пальцем в рыжика. — Тебя, кстати, как зовут?
— Вадик, — представился он.
— Вадик сказал! — повторил Глеб Ксении.
— Отстаньте оба, — не глядя вниз, прокричала Басаргина.
— Боишься грохнуться?
Ответ он получил не сразу. Сначала Ксения добралась до очередной площадки, предпоследней. Еще одно препятствие — и долгожданный троллей. Она глянула вниз и рассмеялась.
— Во-первых, выключи доктора. Ты мне сегодня уже больничный выписывал. Во-вторых, где ты откопал ребенка? И это меня нет рядом двадцать минут. Я боюсь представить, кого ты находишь, когда меня нет сутками.
— Бомжей, алкоголиков и бабулек с давлением! Ничего серьезного, Ксёныч!
— Вот именно, — сказала она без улыбки и потопала дальше через препятствие.
Парамонов приобнял мальчишку за плечи и тоже теперь уже без улыбки спросил:
— Мороженое тебе можно? Или сладкую вату?
— Вату! — скомандовал мальчишка, нисколько не стесняясь. И, взяв его за руку, повел к лотку за огромным белоснежным сладким облаком. Оно вышло едва ли намного меньше самого найденыша. А Глеб уже всерьез оглядывался по сторонам в поисках мамы и бабушки, которые, кажется, не думали являть себя миру. Потом вернулись обратно, в исходную позицию. И мальчик грозился поделиться с «тетей» своим величественным сладким «шаликом».
Тетя присоединилась к ним довольно скоро. Со сверкающими глазами, довольным лицом, Ксения, и правда, выглядела девчонкой. Она перезавязала хвост, волосы все еще были влажными и прилипали к лицу, когда их принимался трепать ветер, и подошла к нелепой парочке, дружно жующей вату.
— Откуда мелкий, Парамонов? — поинтересовалась она, чмокая Глеба в щеку.
— На тебе залип, — пожал плечами тот. — И в некотором смысле я его понимаю.
— Ты нормальный? Родители его где?
— Не колется. Вата вкусная? — взглянул он на Вадика.
— Да, спасибо, — колокольчиком прозвенел мальчик.
— Видишь, вежливый какой, — усмехнулся Глеб.
— Вижу, — согласилась Ксения. — И вижу, что ты недалеко ушел от этого вежливого. В полицию идти надо.
— Может, не пугать пока, он спокойный… наверное, где-то поблизости.
Ксения рассматривала некоторое время пацаненка. Рыжий… и, кажется, самостоятельный… Чрезмерно. Она вздохнула.
— А родители? А если они его ищут? Думаешь, такие же спокойные?
— Беда, — вздохнул Глеб и снова посмотрел на мальчика, беззаботно жующего сладкую вату.
— А бабушка где? — уточнил он.
— Под зонтиком. Я не боюсь дождя, а бабушка боится.
— Ну что, дядя-доктор, расскажи мне, чем для бабушки может закончиться путешествие нашего партизана?
— Ладно, — выдохнул Глеб. — Далеко он уйти не мог. Значит, семейство поблизости. И явно пряталось от дождя. Можем пока тут пошариться. А?
— Только недолго! Я б рехнулась на месте его матери.
— Они под зонтиком, — снова уверенно сообщил ребенок, глядя на “тетю” очень серьезными глазами. — Нашли зонтик и под зонтиком.
— Если он про беседку в начале парка, — задумчиво резюмировал Парамонов, — то, думаю, там уже никого нет, бегают ищут.
— Ну давай хоть попробуем, — Ксения протянула мальчишке руку. — Идем, путешественник.
— Будешь? — спросил Вадик, протягивая ей остатки сладкой ваты.
— Буду, — Ксения забрала у него палочку и перехватила маленькую ладошку. Сжала ее — быстрее, чем успела подумать, и повернулась к Глебу. — А ты будешь предводителем.
— О как! — развеселился Парамонов. — Хорошо! Слушай меня, мой народ, и внемли! Кто первый спустится вниз с этого пригорка к озеру, тот полу-у-у-учит… что же он получит? — Глеб поскреб висок, сделав вид, что задумался, а потом глаза его вспыхнули, и он радостно произнес: — О! Получит сто очков силы и отваги! А потому — вперед! За мной!
И с победным криком, схватив Вадика за вторую ладошку, он понесся по дорожке вниз, в обратную сторону, к началу парка, увлекая остальную компанию за собой. Иногда оглядывался на раскрасневшуюся после дождя и аттракциона Ксению, мимолетно удивляясь каждый раз тому, что не может на нее не смотреть. Слишком уж хороша. Что-то в ней заставляло его испытывать мучительно-радостное волнение, от которого саднило под ребрами. Все еще мокрая. Желанная. Его.
— Быстро, быстро! — снова выкрикнул он, оглядываясь по сторонам. — Вадик, ищи бабушку, а то вдруг опять дождь, а защитить некому!
— Бааа! — выкрикнул следом и Вадик. Вырвавшись из рук Ксении и Глеба, он помчался навстречу женщине средних лет, которая металась среди гуляющих.
Вероятно, на детский вопль от пруда, где жили лебеди, поспешила еще одна женщина, на этот раз молодая. Пока бабушка с причитаниями обнимала внука, мать влепила тому по заднице. И трио вопящих, каждый свою партию, огласило до этого тихую зону отдыха.
— Предлагаю посредством коротких перебежек тикать огородами, — хохотал Глеб, наблюдая за этой идиллией.
— Им сейчас не до нас, — усмехнулась Ксения. Она грустно вертела в руках палочку, где на слипшихся остатках ваты заметны были следы детских пальцев и зубов.
— Ну, хочешь, я тебе еще куплю? — наблюдая за ней, спросил Глеб. Подхватил ее под руку и повел к перилам — смотреть в каньон, вниз, где маленькие живописные домики утопали в умытой дождем изумрудной поросли травы и деревьев. — Обещал поделиться, а сожрал все, — задорно добавил он, а потом задор разом с улыбкой стали стираться с его лица.
Ксения молчала, долго и настороженно. Вглядывалась вниз — красивый пасторальный пейзаж так и просился на холст, но ничего не видела. Смотрела в себя, смирившись с воспоминаниями.
«Эта площадь
оправдала б
каждый город.
Если б был я
Вандомская колонна,
я б женился
на Place de la Concordе»[1].
Молчание. Сосредоточенный тонкий профиль. Вниз. В пропасть. В изумрудную бездну.
— Ты чего, Ксёныч?
— У меня должен был быть ребенок, — проговорила она, не поднимая глаз. Потом слабо улыбнулась, через силу. — И может быть, он оказался бы рыжим. Или она… Мне потом сказали, что это от стресса. А со здоровьем все в порядке. Я просто подумала… Это ведь ужасно, ужаснее всего, потерять ребенка. Только был здесь — и нет. Обернуться, а его нет… И дождь…
— Не думай, он нашелся, — выпалил Глеб и замолчал. Внутри колотилось. Колотилось все, что еще несколько минут назад ликовало. А он отчаянно хотел, чтобы она отвела взгляд от каньона. Зачем сюда привел? Почему не в другое место? Пусть бы смотрела на лебедей в пруду или на клумбы.
Повернулся к ней. Обхватил тонкие плечи руками. Уткнулся лицом в волосы. Не мог, не желал отпускать.
— А ты хотела бы рыжего? — спросил он.
— Надо найти урну, — сказала Ксения. Не сдержалась, заговорила о том, что не могло не задеть Глеба. Не добивать же тем, что Иван был рыжим. Она снова улыбнулась, теперь спокойнее, привычнее. — И руки липкие. Идем?
— «Ну кому я, к черту, попутчик! Ни души не шагает рядом»[2], — усмехнулся Парамонов. — Пойдем. Найдем какую-нибудь еще дыру. Для остального у нас есть завтра.
[1] «Город», В. Маяковский
[2] «Город», В. Маяковский