20
Дни шли за днями. Всегда подразумевалось, что остается завтра. Это еще не будущее. Это уже настоящее. И пока так происходит — жизнь вполне сносна.
«112-я! Улица Энтузиастов, 45/22. Мальчик, десять лет, температура под сорок», — так голосом Лены из аквариума звучал июнь. Или это у Лены был голос июня? Парамонов не разбирался. Ему было не до того. Он в который раз командовал Петьке или Валерке рвать в сторону указанного адреса. Температура под сорок — будни. А мамашам и папашам — почти конец света.
Шли дожди. Как зарядили в последних числах мая, так уже две недели. Половину дня солнце — половину дождь. Но сказать, что ему не нравится, он не мог. Глеб любил дожди. Здорово это — однажды весной на тридцать третьем году жизни выяснить, что мало что в мире лучше хорошего дождя.
И смотреть, как улицы умываются теплыми струями. Раскрывать над головой зонт и нестись в метро. Или наблюдать за дворниками, сметающими бегущие по стеклу дорожки воды, — когда в машине немного парко, а на соседнем сиденье после рейса дремлет Ксёныч, которую он снова забирал в Стретовку. Или, оставшись в Киеве, под шум дождя варить ей кофе, а себе заваривать чай, слушая, как она отмазывается от родителей, от их вечных воскресных обедов, от всех людей и всех событий разом.
После странного утра на его даче, когда он, наконец, сказал о том, что чувствует, толком не зная, себе или Ксении, стало легче. Ему — точно. Он определился. Поставил на место один из пазлов. Тех самых, из которых состоит жизнь. И в некотором смысле, повернув его нужной стороной, он уже точно знал, что остальное тоже может совпасть. При должном желании. И без спешки.
И теперь его «работа-дом-день-ночь» неожиданно и долгожданно перестало существовать как схема. Он возвращался. Медленно, постепенно, он возвращался, одновременно переставая себя узнавать. Или знакомясь с собой новым.
Смены в бригаде скорой помощи больше не были осью, на которую он нанизывал себя самого, удерживая на краю ямы. Работа стала просто работой, которая забивала время. А еще время забивали мигалки, дети с температурой под сорок, периодические явления в Институт и неожиданное возвращение в его жизнь Тима, Сереги и, черт с ним, зав. энтерологии. Не так много, как раньше, но уже что-то. Осмоловский фоном. И Петька с Аней и их полугодовалой дочкой, у которой «странная припухлость на пяточке, Парамонов, посмотри, а?»
Ожидание. Ожидание себя из смен и Ксении из рейсов. Ради совпадающих выходных, когда она уже не закрывалась от него. Готовила обеды, кормила, целовала, устраивалась рядом смотреть вечерние киношки и даже футбол. Ради ночевок в одной кровати, когда ему казалось, что теперь они живут вместе. Двадцать четыре ступеньки перестали существовать. Один взлет по лестнице — и ее губы на его губах, томившихся в ожидании, томящих в предвкушении.
Казались ли они самим себе обычной парой, у которой, возможно, однажды сложится семья? Об этом не думал. Тогда, в то утро в Стретовке, когда Ксения вышла к нему на пирс, дал себе слово не думать. Потому что это нечестно по отношению к ней.
Но настоящее, сегодняшний день и чуточку завтрашний — отвоевывал раз за разом.
Любимое кафе на Андреевском, Пейзажка, сюрреалистичная выставка в «АртПричале», океанариум, фестиваль воздушных шаров, затесавшийся в планы совсем неожиданно, но вписанный в жизнь. Букетики ландышей в апреле и тюльпаны с ирисами в мае. Огни мостов над рекой вечером и силуэт просыпающегося города, золотившегося под солнцем, утром. Вечера и ночи. Самое главное — ночи. Когда ему больше уже не снились кошмары, и он всерьез верил, что это его возвращение. В другую ипостась, но путь наверх, не вниз.
У десятилетнего мальчика с температурой под сорок болел живот. Пальпация оказалась крайне болезненной. Глеб настоял на госпитализации. С ним в машину скорой села его мама, всю дорогу поглаживала по руке и что-то рассказывала о том, что скоро они поедут за город к какому-то Макару, который возьмет его на рыбалку. А Парамонов, подбадривая мальчишку, откуда-то наперед знал, что лечиться ему долго и основательно. Пропало лето.
Хотя ему с самого утра казалось, что пропал день.
Все шло наперекосяк. Бесконечные простаивания в пробках, когда надо бы лететь. Раздражающее Илонкино щебетание по телефону под звук клаксонов. Ракушка едва началась смена. Онкологию Парамонов не жаловал.
Продолжилось это безобразие пьяным уже начавшим синеть бомжом на рынке — кто-то из продавцов вызвал скорую, не выдержав хриплого воя. Когда 112-я бригада приехала на место, бомж был уже без сознания. А Глеб мысленно и совершенно напрасно матерился — сколько работал на скорой, линейным бригадам часто приходилось пахать за реанимационные и наоборот. Пора бы уже и смириться. И заняться, в конце концов, своим делом, потому что его дело — у операционного стола, а не кантовать по больничкам тяжелых.
«112-я! Улица Абрикосовая, 22. Мужчина 35 лет, сильное головокружение и рвота». Петька берет нужный курс. Илонка вздыхает — надеялась сбежать с работы пораньше, а тут получи фашист гранату за час до окончания смены.
— Тебе еще дозаполнить карты надо было, сказал бы, что времени нет, — пробурчала она, надув губы.
Глеб морозился. В последнее время их отношения вышли на ровную плоскость. Она не провоцировала, он не реагировал. Общались исключительно о работе. Илона искала новую жертву, впрочем, равной Парамонову на станции все равно не было. Олег по-прежнему часто уходил в ночь.
До небольшого коттеджного поселка добрались довольно быстро, несмотря на пробки. А вот войти во двор дома, на который был вызов, оказалось непросто.
Звонок в ворота. Тишина. Лай собаки.
Еще звонок. Ноль реакции.
Темные окна.
— Может, сами в больницу поехали? — озвучила Илонка предположение.
Звонок.
И шелест шагов вперемешку с тихим плачем. Детским плачем.
— Кто там? — расслышали они тонкий голосок.
— Скорая, — отозвался Парамонов.
Щелкнул замок и в калитке показалась зареванная красная мордашка в кудряшках. Девочка лет восьми.
— Помогите папе, пожалуйста! — выпалила она. И смотрела дикими перепуганными глазами. Заглянуть в такие глаза страшно. Потусторонний взгляд.
— Дома кто-то еще есть из взрослых? — осторожно спросил Глеб, наклонившись к ребенку.
— Только я и папа, но он не просыпается, — ответила девочка и разрыдалась еще сильнее.
Было от чего. Тело лежало ничком на кровати и признаков жизни не подавало. Реаниматологом Глеб не был. Он людей у неба назад ножом забирал.
Кожные покровы сероватые. Остатки рвоты в уголках рта. Трупные пятна в области крестца исчезают при надавливании. Дыхательных движений нет, пульса нет. Симптом Белоглазова положительный.
Констатация смерти. А в голове у него только рыдающая в голос испуганная девочка, которая в доме одна. Скорую вызвать отец успел. Дожить до нее — нет. И что делать после вызова трупоперевозки, Глеб не знал. На дворе вечер. Ее мать уехала на выходные к родственникам за город. Уже мчалась обратно, но все это время восьмилетняя девочка должна была провести в помещении, где умер ее отец?
— Уже дома могли бы быть, если б не Ленка! — ворчала рядом Илона. Ее мало что трогало. Ничего и никого не впускала в себя. Может быть, так и лучше бы. Может быть, потому легко отпускала — без сцен и воспоминаний. Непробиваемая. Глеб таким похвастаться не мог. Иногда не спасал и кипятильник на шее — к черту! Мнить себя машиной — к черту!
В апреле состоялся крупный разговор с Осмоловским. Глеб окончательно и бесповоротно послал его с частными больничками, не желая довольствоваться полумерами. Либо все, либо дальше фельдшером, как бы сильно ни хотелось назад, в свою жизнь. Может быть, просто приспособился? Не отрицал больше возможности разных реальностей для одного человека? Перестал чувствовать себя несчастным?
А потом Осмоловский снова ему позвонил, когда Парамонов всерьез поверил, что на него забили окончательно — слишком долго морду воротил. Но бывший начальник предложил встретиться, потому что «дело есть, Глеб».
На эту встречу в день, когда все рушилось, Парамонов задерживался из-за девочки, которую не с кем было оставить, пока не отыскалась соседка, забравшая ее.
Хлестал дождь. Теплый, летний. Не похожий на этот день. Потому что дожди теперь Глеб любил. И дни любил. И жизнь. Дождь как глоток воздуха после констатации смерти.
Выскочив из машины и легко перепрыгивая через лужи, без зонта и не чувствуя усталости, он пробежался к крыльцу Института. И еще через пять минут стоял в кабинете, где когда-то подписывал свой приговор. В котором все однажды нашло свой конец.
— Александр Анатольич, опоздал! Казнить будете или миловать? — со смехом спросил он после рукопожатия.
— Вряд ли мне под силу как одно, так и другое, — усмехнулся и Осмоловский, жестом указывая на стул.
Глеб сел. Придвинулся к столу и улыбнулся:
— Ну это как посмотреть. Как поживаете?
— Неужели твоими молитвами?
— Александр Анатольич, обижаете! О вас не только я молюсь. Весь Институт и пациенты, — теперь улыбка сделалась кривоватой. Мрачной. Холодной.
— Будем считать, я тебе поверил, — Осмоловский осмотрел свой стол в безупречном порядке и продолжил: — Что скажешь об ОКБ имени Пирогова?
Растянутые уголки Парамоновских губ медленно опустились. Он потер переносицу и сосредоточенно посмотрел на главврача.
— Что там хорошее оборудование, и они неплохо развернули сотрудничество с Германией.
— Работа в ней тебя бы устроила?
— Меня туда не возьмут, — отрезал Глеб.
— С моей рекомендацией — возьмут.
— Когда вы меня… когда мне пришлось уйти, все понимали, что это конец репутации. Врач, уволившийся после смерти пациента, — это все. Клеймо. Вы же отдаете себе отчет, как это выглядело тогда. Теперь еще интереснее — я два года не практиковал. Какая нахрен областная? У них своих кадров нет? Так немецких на стажировку возьмут!
— Практику наверстаешь. Там не место главврача освобождается. А все остальное… — Осмоловский потер холеные руки, покрутил обручальное кольцо, — время идет, Глеб. У тебя есть талант. Репутацию можно восстановить. Если ты действительно этого хочешь. Легко не будет. Но все, чем я смогу помочь, я сделаю.
— Почему вы считаете, что это возможно? Вы же тоже тогда… поверили, что я виноват?
— Не поверил, Глеб, — резко ответил Александр Анатольевич. — Но вариантов у меня не было. И у тебя тоже, хотя ты и не хочешь этого понимать. Увольнение по собственному — не уголовная статья.
Глеб кивнул. Уткнулся лицом в окно, за которым все еще шел дождь — напоминание. Что все возможно пережить на свете. И что бури утихают. Как там сказал Осмоловский? «Время идет». Год назад он бы и на пороге Института не появился. И трубку брал, когда главврач звонил, лишь из уважения к отцу, который с ним дружил.
— Я мог пободаться, — проговорил наконец Парамонов. — Характера не хватило.
— Сделал бы только хуже…
— Вы этого до конца не знаете, Александр Анатольич. Никто не знает. Можно было рискнуть и остаться. Назначили бы экспертизу. Допросили бы патологоанатома…
— Не делай вид, что не понимаешь! — вспылил Осмоловский. — На любое мнение найдется другое. И какое примет во внимание суд — большой вопрос. С той стороны были влиятельные родственники, а у них — твердое намерение доказать твою вину.
— Я понимаю. Сейчас — понимаю. Но я два года думаю о том, что было бы, откажись в тот день писать заявление. Я ведь… когда протрезвел, сунулся работу искать… надолго не хватило — слухи разошлись быстрее… Хорошо хоть в скорую взяли.
— За два года было достаточно других слухов.
— Хорошо, — выдохнул Глеб. — Хорошо… Я хочу это место. Правда хочу. Что от меня надо?
— Пока ничего. Мне нужно было твое принципиальное согласие. Я сам… потом позвоню.
— Да… спасибо, — Парамонов потер глаза и поднялся со стула. — И, если все-таки не получится, — все равно спасибо.
— Получится, — кивнул Осмоловский и протянул Глебу руку.
Тот ответил крепким рукопожатием. А потом, когда уже выходил, остановился в проходе и спросил:
— Эта возня ради отца?
Осмоловский от души рассмеялся и, с трудом успокоившись, сказал:
— Иди-ка ты, Глеб, нахрен!
— Пошел, — со смешком ответил Парамонов и вылетел из кабинета.
А потом, за порогом Института, на улице, доставая сигареты из кармана джинсов, отпустил себя. Отпустил буйно колотящееся сердце. Странно мельтешащие в голове мысли, которые сейчас вспыхивали и сразу гасли. Отпустил контроль, которым сдерживал себя, пока шел по коридорам на выход. Все отпустил. И остался один. Даже курить не хотелось.
Хотелось пьянеть от воздуха и переживать мгновение, когда в нем корни свои впервые за два года пустила надежда. Все становилось на свои места. Не много. Но и не так уж мало. И дело даже не в том, сумеет ли помочь Осмоловский. Восхитительным образом он обнаружил, что дело в том, что он все-таки в него верил. Слышал не первый раз, но в первый раз сознавал. Будто бы это притупило память о разочаровании собственных родителей. Нет, не стерло, боли не убрало. Но, может быть, Осмоловский это все и правда не только ради отца?
По пути домой залетел в супермаркет. Разжился там ведерком мороженого, Ксенькиным любимым кофе и клубникой. И когда подъезжал к дому — без музыки и без приключений — точно знал, как проведет этот вечер. В нем будет Ксения.
Вваливаясь к ней в квартиру, где теперь проводил едва ли не больше времени, чем в собственной, он с улыбкой сообщил:
— Грядут перемены!
— Какие именно? — поинтересовалась она вместо приветствия.
— Что ты думаешь о пластической хирургии? — его бровь чуть изогнулась.
— Ничего не думаю, — Ксения вскинула на него удивленные глаза.
— А я вот думаю! — хохотнул Глеб. — Чем заняться? Губы надувать, грудь или кожу за ушами натягивать?
— Тут главное не продешевить, — это она говорила уже из кухни. Одновременно с ее голосом раздавались и другие звуки — от позвякивания посуды до ворчания еды. Он сунулся туда следом за ней. Улыбался. Наблюдал ее возню. Шагнул ближе, вплотную к ее спине, обхватил за талию и уткнулся носом в шею.
— Вагинопластика, говорят, актуальна. Тоже вполне себе вариант. Переучиваться правда. Но какие наши годы.
— Шикарная идея! — кивнула она головой. — Руки мыл, вагинопластик?
— Неа, — хмыкнул Глеб. — Не успел. Что ты там куховаришь?
— Еду́! А то на голодный желудок у́чится плохо, точно знаю.
— Ты думаешь, я прямо сейчас приступлю?
— Кто тебя разберет, — Ксения повернулась в его руках. Теперь видела его лицо. Смотрела спокойно, с улыбкой.
— У меня нет твоей целеустремлённости, — как заворожённый, ответил Глеб. — Мне все всегда само в руки шло. Только в последнее время с этим проблемы.
— Ты нашел способ их решить, да?
— Нашел. Вернее… — он залюбовался россыпью веснушек на ее лице. Они покрывали кожу до самой шеи и уходили за вырез блузки. Глеб знал, что на груди и спине веснушки тоже есть. Летом они стали ярче. Ему нравилось. Коснулся пальцами ее губ. И уже серьезно сказал: — Я сейчас встречался с Осмоловским. Угрожает протекцией. Шанс вернуться, Ксень. По-настоящему.
— Воспользуешься?
— Да. Хочу. Речь о Пироговке, а там больница хорошая… если они согласятся… Осмоловский говорит, что согласятся.
— Хорошо, — Ксения кивнула. — Я рада. Правда, рада за тебя.
— Пока что, наверное, еще нечему, — пожал он плечами. — Но рано или поздно все равно получится.
— Если захочешь, обязательно получится. Есть собираешься? Остынет!
— Собираюсь. И тебя собираюсь. У нас сегодня праздник, только мороженое в морозилку поставлю — растает.
— Приготовился, — рассмеялась Ксения, высвобождаясь из его рук.
— Я пытаюсь внести больше распорядка в свою жизнь. И чуточку больше беспорядка в твою.
— Ну-ну, — усмехнулась она. — Это даже интересно.
— Признай, что тебе это нравится, — выдал Глеб. И завозился с пакетом. Хлопнул дверцей морозилки. Водрузил кофе на стол прямо перед ней. И свалил в ванную, руки мыть. Усмехаясь себе под нос — смешно. Все началось в ванной. Все началось с воды. И поди ж ты!
Потом взглянул на себя в зеркало. Мельком. Пригладил волосы, заложил длинные пряди за уши. Выскочил на кухню, как чертик из табакерки. И уселся на диванчик перед своей тарелкой.
— За эти запахи можно душу продать, — похвалил он ее.
— Кому? — Ксения сидела напротив и рассматривала его, подперев голову рукой.
— Тебе. Ты же кормишь! Ну, это еще как бонус к сердцу.
Она кивнула, ничего не ответила и, уткнувшись в тарелку, принялась ковырять еду. Глеб на несколько секунд завис. Прорывалось. Он никогда не говорил, что любит. Сказанное однажды, это слово больше не повторялось. Потому что он понимал — ее это тоже по-своему ранит. Зачем? Но в мелочах, как сейчас, то тут, то там, вылетало. И заставляло обоих чувствовать неловкость. Выдрать бы себе язык. В его работе главное голова и руки.
— Так, — бодрым тоном попытался он спасти ситуацию, — со мной все ясно! У тебя сегодня что?
— В отличие от тебя — без значимых новостей.
— Хочешь в кино пойдем?
— Если есть ужастик — на ночной сеанс, — рассмеялась она и едва не подпрыгнула от раздавшегося неожиданно звонка в дверь. Глянула на часы, будто это могло помочь в идентификации гостя, и сделала удивленное лицо. — Кому-то дома не сидится.
— Ну, я тут. Затопить меня ты не могла. Так что это явно кто-то со стороны!
— Железная логика, — резюмировала Ксения и ушла в коридор с тем, чтобы через минуту взирать на брата, застывшего на пороге, и весело восклицать: — Слава всем богам! Неужели ты вспомнил о моих приглашениях на кофе?
— Боги тут ни при чем! — раздался бас на всю квартиру. — У меня кофе закончился!
— А у меня есть! Проходи. Ужинать будешь?
— Буду! У тебя традиционно вкусно пахнет.
И в это мгновение Парамонов не усидел. Его растрепанная голова показалась в коридоре — с широкой улыбкой и смехом во взгляде:
— Это мне ревновать уже, да?
Ксения закатила глаза и устало проговорила:
— Если только очень хочется, — после чего совершила быстрый ритуал знакомства. — Это Денис, мой брат. А это Глеб.
— Ну вообще-то я за перфоратором зашел, — рассмеялся Денис, протягивая руку Парамонову.
— Так вот, чей это перфоратор! — хохотнул Глеб, пожимая ее. — А я все спросить не рисковал.
Очертил территорию. «Мое».
А в следующее мгновение «мое» рассыпалось на мелкие кусочки. Стоило только взглянуть в глаза человеку напротив.
«Я его сюда живого вез. В сознании. Живого, бл*!»
Замерли они одновременно. Рукопожатие обездвижилось в воздухе. Улыбки на губах застыли.
«Я его сюда живого вез». Будто слышится снова. В ушах звучит. В голове повторяется, как перематываемая назад пленка магнитофона.
На Ксению они оба взглянули одновременно. Глеб хапанул воздух и дернулся к ее брату.
— Приятно познакомиться! — громче, чем нужно.
— Взаимно, — протянул Денис. Медленнее, чем нужно.
Ксения же, захлопывая за братом дверь, распорядилась:
— Сначала ужин. Ничего с твоим перфоратором не случится.
— А-а… а вы тут… у вас… — Денис поморгал, отпустил Глебову ладонь и снова повернулся к Ксении. — Пахнет у вас вкусно…
Парамонов же, понимая, что нифига не понимает, что случилось что-то невозможное, чего не бывает в природе, оперся спиной о стену и, ощущая, как ухает в висках, ответил:
— Вот и я говорю… душу продать можно.
— Про душу проданную потом смотреть пойдем, — Ксения повернулась к Дэну. — Мы в кино собрались. Пошли!
— В кино? На что?
— Я еще не уточнял афишу, — вставил свои пять копеек Парамонов. — Пойду приборы поставлю.
И с этими словами ретировался на кухню. Стукнул ящиком стола, где лежали вилки и ложки. Вцепился в его край. И осторожно, тихо перевел дыхание, пытаясь привести мысли в порядок.
Как такое может быть? Вот как?!
Чтобы здесь, чтобы сейчас эдакий взрыв из прошлого в лице ее брата! Ну да, она говорила, он мчсник. Да мало ли мчсников? И мало ли хирургов! Как так вышло, что он наткнулся именно на этого?
Еще немного, и ему прямая дорогая в фаталисты.
С другой стороны, Осмоловский прав. Время идет. Два года прошло. Два! Какое это имеет значение сейчас?
«Все разнесу, а ты сядешь!»
Выдвинул все-таки ящик, достал нож и вилку. Положил на стол у свободного стула. Резко обернулся ко входу.
— Ксёныч, так я билеты беру?
— Обязательно, — она вошла в кухню. Одна. Подошла к Глебу. — На самый поздний сеанс и на самый последний ряд.
— На самый поздний сеанс и на самый последний ряд, — шепнул он ей в губы. — Но завтра я продрыхну весь день — идет?
Ксения заглянула в его до неприличия синие глаза, улыбнулась. Помолчала некоторое время и прошептала на выдохе:
— Посмотрим…
Парамонов сделал последнее движение головой, сокращающее расстояние между ними до поцелуя. Быстро и нежно. Коротко.
— У тебя. Нет. Совести.
— Нет, — согласилась она. — Совсем.
За ее спиной послышались шаги. Глеб поднял голову. Денис стоял на пороге и с видимым вниманием наблюдал идиллию на кухне. Следующий его жест вырвался сам, почти неконтролируемо. Он обхватил Ксению за талию, притянул к себе и поцеловал ее аккуратный веснушчатый нос. Сдул волоски с лица и улыбнулся. Денис опустил голову.
Всего несколько секунд. Можно было их и не заметить.
— Есть давайте, — сказала Ксения, высвобождаясь из рук Глеба, и добавила ворчливо: — Точно все остынет.
— Давай, — согласился Глеб. И снова, неожиданно для самого себя, посмотрел на Дениса и выпалил: — Так чего? В кино — с нами?
Денис вытянулся в струну, сделавшись выше. Даже выше самого Парамонова, что было, пожалуй, редкостью. Метнул быстрый взгляд на Ксению. Ничего не выражающий. А потом глаза его вдруг наполнились улыбкой, словно он в себе что-то включил. А уголки губ расползлись в стороны.
— Пожрать подписывался, в кино — нет. На кой черт я вам там сдался?
Глеб не питал иллюзий. Ни о какой трубке мира речи не шло. Дело было только в хлопочущей у плиты Ксении, на чью худенькую спину сейчас они смотрели оба.
***
Он не отдаст ее ночи. Ночь — это то, что у них на двоих общего, но устремляясь к свету, ночи он ее не оставит. Если идти по узкому больничному коридору, в котором почему-то не горят лампочки, но различая где-то впереди тусклое мерцание, то можно просто пытаться не выпустить ее руку. Тогда тьма останется позади, а они, в конце концов, выберутся. Просто чувствовать тепло ладони. Гладкость кожи. Мягкое дыхание за спиной. Если бы не она…
Она! Его, вся, полностью. Не отдаст.
Он резко оборачивался и вглядывался в силуэт, почти сливающийся с забивающей все чернотой. Иногда ему казалось, что и нет там никого. Что он все себе придумал. Это терзало. Лишало опоры под ногами. Потому что, оказывается, тогда и незачем идти дальше. Довольно и больничного коридора с его вечным мраком.
Глазам не верил, верил своим пальцам, сжимающим ее запястье. И шел вперед, пока мерцающий свет не приблизился так, что шаг оставался. Ступишь — и выйдешь. Глубоко потянул носом воздух. Здесь он душный. На свету и дышится легче. Сжал крепче ее руку и шагнул вперед.
Плоскость сменилась. Крыльцо дома. Широкая спина, подрагивающие плечи. Темная куртка с широкими контрастными полосами в грязных разводах от копоти. Спасатель.
«По-твоему, это справедливо?»
«Я устал повторять. Ничего нельзя было…»
«Нет, ты скажи, по-твоему, это справедливо? Что я его жене скажу?»
«Он был женат?..»
«Иди ты знаешь куда…»
«У тебя зажигалка есть? Моя не фурычит…»
Щелк. Теперь мерцает тонкий кончик сигареты. До его края уже не добраться. В ладони пусто. Никого нет.
«На зоне Mackintosh ты себе позволить не сможешь».
«На понт берешь?»
«У меня на понты не осталось сил. Я привез тебе живого человека. Ты его мертвым сделал. Ты».
Ничего нельзя было… Я все для этого… все. Ничего нельзя…
Сигарета задрала горло. Спазм. Глеб хапанул воздуха и проснулся, услышав собственный негромкий вскрик. Дернулся. Сел. Из ночи он так и не вышел. Вокруг было темно.
— Ты чего? — раздался рядом сонный голос Ксении. Скользнула рукой по его плечу и устроилась ближе.
Теплая. Гладкая. Мягкая. Не силуэтом. Осязаемая, настоящая.
Глеб часто задышал и откинулся назад, на подушку.
— Ничего, — прошептал он, — ничего, дурь приснилась… спи.
Пошарил рукой по кровати. Нашел ее ладонь. Сжал. Крепче, чем во сне.
— Спи, Ксенька.
— Угу-у-у… — но, кажется, она уже и без того снова спала.
Повернул голову. Уткнулся носом в ее волосы, пахнувшие каким-то травяным горьковатым шампунем. Закрыл глаза. Он не отдаст ее ночи. Или это она его держит, чтобы он не потерялся во тьме?