22

Глаза у Маргариты Николаевны и впрямь были необыкновенные. Такого же цвета, как у Ксении, только чуточку светлее. Они все еще казались немного детскими, наивными, совсем не по возрасту, даже несмотря на сеточку морщин в уголках. Как у Бэмби. И речь не о форме, а исключительно об их вечном чуть удивленном выражении. С грустинкой и радостью одновременно. Может быть, поэтому в нее иногда до сих пор влюблялись сослуживцы отца? Даже чаще, чем влюблялась она сама, а Маргарита Николаевна Басаргина была женщиной влюбчивой. Отец на это безобразие смотрел всегда с улыбкой. Потому что при своей влюбчивости, любила она только мужа.

Сейчас этими самыми своими необыкновенными глазами она скорбно взирала на угоревшую в духовке курицу, покоившуюся на противне в обрамлении не менее сгоревших и развалившихся фруктов, и горестно вздыхала, будто бы случилось самое страшное, что могло произойти в жизни.

— Ксюш, ну как я так, а? — несчастным голосом изрекла она.

— Бывает, — Ксения глянула на птицу, вернее, ее совершенно несъедобные останки, — сейчас что-нибудь придумаем.

Она решительно взяла противень и направилась с ним к мусорному ведру, чтобы, обернувшись, наткнуться на любопытную физиономию Парамонова, застывшего на проходе в кухню.

— У вас тут запах… специфический, — сообщил он с интонацией кэпа. — Виктор Антонович отправил в разведку.

— Передай старшему по званию, что это чужая территория, — отозвалась Ксения, — и любая разведка приравнивается к диверсии.

— Может, помочь чего, а? — спросил Глеб.

Одним из его несомненных достоинств было то, что, живя в гордом одиночестве много месяцев, работы на кухне он не гнушался.

— Ага! Отвлечь Виктора Антоновича.

— Понял, понял, сдаюсь и не лезу, — он быстро сделал шаг к ней, поцеловал в нос и выскочил, подняв руки вверх, из кухни в комнату, где они с Виктором Антоновичем оставили партию в шашки, пока Басаргин на перекуре.

Всю эту прелестную во всех смыслах сцену, задержав дыхание, наблюдала Маргарита Николаевна, боясь их потревожить не то что словом, но даже звуком кухонной утвари. Когда Глеб скрылся, она улыбнулась и проговорила:

— Все-таки он у тебя замечательный!

Время, затраченное на то, чтобы счистить противень, дало возможность Ксении понять, что сейчас воспоследует очередной разговор по душам — давно не было, и что ей следует активировать фантазию для поддержания устоявшейся легенды, но все же требующей периодического подтверждения.

Она подняла голову, сунула противень в мойку и сказала, входя в образ:

— По себе подбирала.

— Да? — мать весело кивнула. — Ну, с чувством юмора у него тоже все в порядке. Для мужика — важно. Ничего нет хуже, чем когда мужик нудный.

— Этот не нудный, поверь!

— Да я и сама удостоверяюсь каждый раз. У него все визиты запоминающиеся. Прям шоу, — мать хмыкнула. — Кормить мы их чем теперь будем? У меня замороженные котлеты есть, но это же… не то. И Денишек придет голодный… Может, послать твоего за новой курицей?

— Курица — не вариант. Поэтому либо котлеты, либо кулинария. Выбирай, — распорядилась Ксения. — А Денишек твой съест все, что дадут. Ему лишь бы много.

— Нет, кулинария — исключено, давай котлеты… Как это я так опростоволосилась… — Маргарита Николаевна тяжело вздохнула и поплелась к холодильнику, открыла морозилку, вынула из нее большой бокс и снова вздохнула. — Я надеюсь, ты своего Парамонова хоть полуфабрикатами не травишь?

— Ничего ему не сделается, — усмехнулась дочь. — И вообще, об этом его надо спрашивать. Для чистоты эксперимента.

— Кем ты меня считаешь? Чтобы я, да за твоей спиной? А?

— Почему за спиной? Исключительно ради повода…

Мать пожала плечами. Шестеренки в голове определенно крутились. Куда они ее приведут, еще неизвестно. Но для начала она подошла к столу со своими котлетами. Открыла крышку и вздохнула. Кажется, очередность вопросов сформировалась. Даже интересно, пользовалась ли она рандомайзером.

— Ксюш, а вы живете вместе? — напустив на себя почти совсем настоящую робость, спросила Маргарита Николаевна. — Или так и торчите каждый у себя?

— Фу, мама, — возмутилась Ксения и улыбнулась. — Ты же интеллигентная женщина.

— Ксюш, я не интеллигентная женщина — я счастья тебе хочу. Обыкновенно бабского.

— Это вот сейчас начинается, да?

— Ну, я же должна поддерживать форму. Почти полгода не трогала.

— Ты долго продержалась, я оценила.

— Вчера мне ел мозг твой отец. Теперь моя очередь, — улыбнулась Маргарита Николаевна. И уверенно достала сковородку. — Ксюш, ну хороший же мужик, а?

— А ты сейчас о чем, неинтеллигентная моя? — все еще пыталась лавировать Ксения.

Но лавировать ей оставалось недолго. Приосанившись, мать ограничила ей все пространство для маневров.

— О маринаде! Ты его маринуешь, нас маринуешь, даже себя маринуешь! Он тебя любит, видно же. Вьется вокруг, на задних лапках бегает. Видела, какой сейчас зашел? Чисто зайчик. Вот я и пытаюсь понять, какие у тебя планы на этого зайчика.

Ксения слишком живо представила себе Глеба с ушками и пушистым хвостиком и поперхнулась смешком. Отломила корочку от булки хлеба, не убранной со стола, и весело сообщила:

— Собираюсь уволочь этого зайчика в отпуск.

— Уже что-то! — обрадовалась мать. — Когда? Куда? У вас отпуска совпадают?

— Пока это только планы. Может, объединим с моим днем рождения.

— Хорошая идея. А потом? Вам бы все-таки съехаться. У него же и квартира своя, чего ты на съемной живешь? И потом… он врач. Знаешь, как хорошо, когда врач в семье?

Теперь Ксения поперхнулась хлебом, закашлялась и воззрилась на мать.

— Мамааа, — протянула она хрипло, снова прочищая горло, — а если бы он был бездомным водопроводчиком, тогда что?

— Вот ты опять все выворачиваешь! А я серьезно! Водопроводчики тоже в хозяйстве нужны. И вообще главное — чтобы тебе с ним хорошо было. А тебе хорошо. У тебя взгляд другой стал. Хорошо же?

— Восхитительно! — хихикнула Ксения. — Он же еще и землевладелец. Целое поместье на берегу озера. Тоже полезная штука в хозяйстве.

— Конечно, полезная! — закивала мать, теперь и про сковородку позабыв. — Ты туда ездишь-то хоть, урбанистка? Или отлыниваешь?

— Приходится, — Ксения задумалась на короткое время. — Ему важно… А мне нетрудно. Мы нечасто туда ездим. Там тихо…

— И тебе там нравится? — изумилась Маргарита Николаевна.

— Если не учитывать рыбалку, то терпимо.

— Ушам своим не верю. Ты же с детства отнекивалась от поездок на дачу, Ксюш! То учеба у тебя, то с подружками договорилась гулять! Или там дача не такая была? Сад, дом в четыре стены!

— А в Стретовке комаров нет, — рассмеялась дочка и сунулась к сковороде, на которой уже во всю ворчали котлеты, распространяя ароматы по квартире.

— Потрясающе! Куда твой Парамонов дел мою дочь?

— Ну ты б определилась уже, чего тебе надо.

— Внуков. Мне надо внуков.

— Мам!

— Ксюш!

— Почему всегда все сводится к одному и тому же, а? — Ксения вздохнула.

— Котлеты переверни, — буркнула Маргарита Николаевна. — Потому что тебе двадцать девять в июле. А мы с отцом стареем. Ты лишаешь меня законного права почувствовать себя молодой бабушкой. Чтобы меня спрашивали, не мой ли это ребенок!

Ксения послушно перевернула котлеты и присела за стол напротив матери. Подперла руками голову и медленно проговорила:

— Только не обижайся, мам. Но мой ребенок родится потому, что будет нужен мне и его отцу. Как-то так…

Маргарита Николаевна взгляда не опустила. На этот раз серьезного и не менее лучистого, чем обычно. И очень спокойно ответила:

— Я этого очень хочу, Ксюша. Больше всего на свете — чтобы тебе стало надо. И Глебу. Я к нему привыкла.

— А я тоже…

— Привыкла? Или хочешь? — почти шепотом спросила мать.

Еще никогда Ксения так не радовалась брату. Звонок в дверь избавил ее от ответа, которого она не знала. Мать загнала ее в угол.

— Котлеты на тебе, — скомандовала Басаргина-младшая и помчалась открывать.

Денис на пороге широко улыбался, протягивал ей Киевский торт и громко ворчал на погоду. За окном лило который день. Впору было идти в спасатели-ныряльщики, а не в пожарные.

— У меня не машина, а натуральная байдарка! Легкие в жабры превратились, Ксюха!

— Весла высушить не забудь.

— Явился, оболтус, — донеслось с порога гостиной. В коридор выполз Виктор Анторович. За ним показалась черная башка Глеба Парамонова. Он шел молча, улыбки на губах не наблюдалось. Денис же, при виде этой процессии на секунду замолчал. Дольше молчать было нельзя — заметили бы. Раз уж у этого идиота-врача язык отнялся и сил улыбнуться нет.

— Я смотрю, у нас ужин прям семейный-семейный! — выдал он, торопливо протягивая руку по очереди отцу и Парамонову.

— Когда ты уже кого приведешь? — не остался в долгу отец.

— Вот затоплю кого-нибудь — и сразу приведу. Если симпатичная будет.

— Лишь бы не мужик с болгаркой, — наконец, разомкнул губы Глеб.

— Мужика обезоружим, бабе мешок на голову и через седло, — не унимался Денис.

— Слет Иванушек по обмену остроумностями, — махнула на них рукой Ксения и ретировалась к матери на кухню.

Слет Иванушек проходил весьма бурно в течение всего обеда. Все три особи мужского полу друг другу не уступали ни пяди. Смех не утихал. И расходиться никто никуда не спешил.

Глеб скучал по таким обедам. Любил бывать у Ксенькиных родителей. Нравилось слушать заразительно веселую болтовню Виктора Антоновича. Его шутливое переругивание с Маргаритой Николаевной. Наставления Ксении на путь истинный. Нравилось. Привык. Чувствовал себя теперь уже не «вне», а «внутри». И не хотел потерять, зная, что потерять может в любой момент. В его жизни хватало потерь, и он безошибочно чувствовал то, что не принадлежит ему навсегда.

Мгновения наслаиваются одно на другое, врезаясь в память фрагментами. Басаргина-старшая раскладывает на удивление вкусные котлеты по тарелкам, приговаривая, что с курицей не срослось. Она уважала курицу, относилась к ней со всем почтением и готовила виртуозно. А тут забыла в духовке, пока не услышала запах. «Пора что-то для головы пить», — печально вздыхает она, косясь на доктора Парамонова.

Доктор Парамонов отшучивается, что голова — это кость, потому достаточно кальция. Денис, глядевший на него чуть из-подо лба, обзывает его шарлатаном. И взгляда этого Глеб не выдерживает. Дергаются уголки рта, раздуваются ноздри. И он отвечает: «У нас вся медицина — сплошное шарлатанство!»

Дружный хохот. Кажется, присутствующие с этим тезисом согласны. Ксенькин смех он выделяет из этого гомона особо. Поворачивает голову, встречается с ней взглядом. И почти жмурится от искринок в ее глазах. Она счастлива. Его Ксения счастлива. Не играет, нельзя так ошибаться.

— Салат будешь? — негромко спрашивает Глеб, чтобы услышать ее голос.

— Не, не буду, — теперь она улыбается только ему. — Скоро лопну.

— Еще десерт, — шепчет он, завороженный ее улыбкой. И понимает, что мгновения уходят. Необратимо. Будто бы кто-то включил обратный отсчет.

— С собой заберем. Здесь разрешают, точно знаю!

Он смеется. Не без усилия отрывает от нее глаза, потому что молчаливый разговор их улыбок начинает становиться неприличным. И ловит на себе настойчивый, тяжелый взгляд ее брата. Может быть, это и есть ответ? Может быть, и спрашивать не надо.

Ее отец снова завлекает шашками, пока женщины уносят грязные тарелки. Глеб провел за шашками все время с момента прихода до тех пор, пока их не усадили за стол. Глебов отец предпочитал шахматы. Шашки как альтернатива — почему нет? В шахматы Парамонов так и не научился. Все было совсем другое, чем когда его собственная семья еще существовала. Говорят, что семьи все разные. Наверное, и правда.

Но снова за шашки он так и не сел. У него была другая задача. Помогать Ксеньке. Иногда сталкиваться с ней в коридоре, забирать тарелки, быстро целовать и продолжать мельтешить между кухней и гостиной. Лишь бы не видеть сейчас Басаргина-младшего, переключающего пультом каналы в телевизоре. Между ними словно бы легли статические помехи, забивающие все на свете, но удивительным образом никто этого не замечал. И Глеб все пытался справиться, хотя знал, что у него не выйдет. Он должен знать до конца. Он все равно спросит.

Еще позднее, после чая, который их все-таки заставили влить в себя, Денис ушел курить на балкон. А остальное семейство отправилось убирать последствия маленького пиршества. Даже Виктор Антонович куда-то запропастился. Поцеловав Ксению, вытиравшую тарелку, в щеку, Глеб только шепнул ей: «Последую примеру твоего брата». И с этими словами вышел из кухни.

Перед порогом балкона достал из джинсов пачку сигарет. Потряс их в руках. Улыбнулся. И шагнул внутрь, чувствуя, как глухо стучит внутри.

Денис не оглянулся, будто знал, кто именно вышел к нему, продолжал опираться на перила и разглядывать двор далеко внизу. Все, что было в гостиной, — спектакль. И знали об этом всего два человека. Дурацкая постановка для окружающих. Вот, что не давало покоя, прожигало насквозь. Здесь, сейчас будет по-настоящему. Глеб щелкнул зажигалкой, закурил, выпустил струйку дыма.

— Неожиданно получилось, — медленно сказал он.

— Что именно? — уточнил Басаргин.

— Курить на одном балконе два года спустя.

— Не скажу, что рад этому.

— С балкона — могу уйти. Из ее жизни — вряд ли.

— Угрожать не надо.

— В отличие от тебя, я не угрожаю. Я буду с ней, пока она сама меня не прогонит.

— Так ты уж постарайся, — криво ухмыльнулся Денис. — Потому что если ты ее обидишь…

Второй раз тебе с рук не сойдет, слышишь? Глеб замер. Ему казалось, что это никотин, который он втягивал в себя, медленно разрушает его способность двигаться, расползаясь ядом по телу. Второй раз. Второй.

Он повернул голову и посмотрел на Басаргина. Устал. Смертельно устал от неизвестности, мучившей его несколько суток. Все напускное слетело вмиг.

— Он был ее мужем?

Денис долго и пристально смотрел в глаза Парамонова. Отвернулся, потушил сигарету в пепельнице, с силой раздавил окурок, смяв фильтр, и снова поднял взгляд на Глеба.

— Не знал?

Теперь — узнал. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

— Откуда? — устало проговорил он. — У них фамилии даже разные.

Денис усмехнулся — неожиданно искренне, по-доброму.

— Ксюха — дурочка, все за независимость воевала, — но так же резко лицо снова стало другим. — Я тебя предупредил.

— Я понял, — мрачно ответил Глеб. Выпустил облачко дыма. От дождя даже на балконе было душно. Впрочем, ему в любом случае не хватало бы воздуха. Оправдываться два года назад смысла не имело. Сейчас — в чем оправдываться? Сейчас — все просто. — Я ее люблю.

— Я тоже.

Баш на баш.

Самое страшное, что теперь даже любить было поздно. Ее муж умер на его столе два года назад. Поэтому сейчас она с ним. Он не спас. Косвенно, но он сам это все сотворил. Он уничтожил ту девушку с фотографии возле кукурузника, которая всегда смеялась.

Но ведь сейчас она смеется тоже! Ведь ему не кажется?

Впрочем, их признания не столь уж равнозначны. Ксения однозначно любила своего брата. А его самого… он не знал, почему она позволяла оставаться рядом столько времени. Не знал. Но ведь сам подписался на это!

— Лучше бы ты тогда меня все-таки удавил, — хмуро рассмеялся Глеб. — Или посадил надолго. Стольких проблем избежали бы.

— Я спасатель, а не душегуб, — взгляд Басаргина стал совсем тяжелым. — Не знаю, почему именно ты… Но пусть так, чем… какая она была… Короче, не облажайся снова.

— Кто облажался? — заинтересованно спросила Ксения с порога балкона. — И в чем?

Глеб вздрогнул и резко обернулся к ней. В глазах на мгновение вспыхнула синева и тут же погасла. Он снова скрылся за маской.

— Я облажался, — сообщил он. — Я — облажался. Рассказывал, как мне алкаш по уху съездил. Помнишь, в мае? Мы его к психам везли, а он как-то не очень соглашался.

— А ты не можешь без своих алкашей, да? — фыркнула она.

— Я люблю свою работу! — торжественно сообщил он. Прекрасно зная, что ее не проведешь.

— А я не люблю алкашей, — скорее мрачно, чем торжественно сказала Ксения и повернулась к брату. — Динь, пошли отпрашиваться. У меня завтра рейс, а они от радости чуть ли не ночевать собираются оставлять. В детство впадают, не иначе.

— Какой ночевать! — возмутился Басаргин. — Мне на базу к четырем утра, они рехнулись? И где тут спать всем?

— А я знаю? Даже если б было, лично я хочу домой, — Ксения вздохнула, взяла за руку Глеба и, развернувшись, вошла обратно в комнату.

Точно так же за руку она вывела его из квартиры, после сорокаминутной борьбы троих против двоих. Силы были неравны, и победителями вышло младшее поколение.

Она держала Глеба за руку в лифте. И когда они вышли на крыльцо. И когда шли к его спорткару. И оглядываясь на прощание к брату. Денис это видел. Видел их сплетенные пальцы. И улыбку на ее губах видел тоже, а к Глебу резко, сразу, вдруг — прилепилось ощущение, что это тоже продолжение спектакля. За два года ничего настоящего. С чего вдруг решил — что это его и настоящее. Только если молчать, только если ничего не говорить.

Но ощущение ее пальцев в его ладони медленно сводило с ума. Его. Она — его. Усадил в машину. Сам сел за руль. Не выдержал. Скользнул рукой, помнившей прикосновение, по внутренней стороне ее бедра, там, где кожа гладкая, а тело — мягкое.

— Я соскучился, — пробормотал он.

— И я соскучилась, — Ксения откинула голову и смотрела на него. — В следующее воскресенье не поедем. Что-нибудь придумаем. Хочешь, в Стретовку твою убежим.

— Хочу, — ладонь нырнула под юбку. — И отключим телефоны.

Она кивнула.

— Поехали домой. И телефоны отключим.

— Сегодня уже не позвонят.

Убрал ладонь. Завел двигатель, тронулся с места.

Музыку не включал, пытался сосредоточиться на дороге, но вместо этого во всем его существе отчаянно пульсировала дикая мысль: а что если не будет на следующей неделе Стретовки? Никогда больше не будет у них двоих Стретовки, стоит только ей обо всем узнать?

Она рядом — спокойная и расслабленная. А узнает — возненавидит? Что ей тогда сказали про врача? Что-то же ей сказали, это же было общее семейное мнение, что он убил… он виноват. И на самом деле она ненавидит его. Из всех чувств — только это. Ему самому впору себя возненавидеть — он не спас. Это ее он не спас тогда. Не того парня, а ее.

Глеб сглотнул и выкрутил руль, чтобы съехать на обочину. Резко, так, что подбросило. А потом снова обернулся к ней. И обхватил руками ее плечи, притягивая к себе и тяжело дыша.

— Ты что? — Ксения удивленно подалась к нему, коснулась его щеки пальцами, потом губами. — Все нормально?

— Ты мне нужна, — выдавил из себя Глеб.

— Тебе Денис что-то сказал? — спросила она, нахмурившись.

— Нет, — он уткнулся лбом в ее лоб, зарывшись пальцами в волосы на ее затылке, и закрыл глаза, — ничего. Все хорошо. Просто я… я сегодня почему-то подумал, что не будь тебя, ничего бы у меня не было. Совсем ничего, Ксёныч.

— Ты шантажист.

— Еще какой.

— Тогда и я буду, — она снова улыбалась, когда коснулась его губ легким поцелуем.

Будь. Только будь. Неважно как. Неважно почему. Будь.

Этого он ей не ответил словами. Он ответил ей поцелуем. Прижимая к себе, чтобы она чувствовала его колотящееся сердце. Сминая ее мягкие губы своими. Ощущая ее дыхание. Она отвечала — расслабленно, томно. И только пальцы, подрагивая на коже, выдавали нетерпение, нараставшее внутри.

Глеб медленно отстранился — не без видимого усилия, потому что отпускать было трудно. Всегда — трудно. Поправил ее волосы. Коснулся пальцами щеки, погладил, очертил скулу. Не отрывая взгляда от ее глаз. Слишком сильно хотел. Слишком много всего испытывал разом. Выпрямился в кресле, расправил плечи. И, взявшись за руль, выехал обратно на дорогу. Рванул домой. Скорее домой. Чтобы только фонари на улицах были свидетелями того, как он сходит с ума. Только фонари и она. Его ладонь в полумраке салона снова нашла ее руку и крепко сжала, лаская пальцем запястье. Поглаживая, дразня. И, когда они въезжали во двор, ему стоило только повернуть голову, чтобы она почувствовала, как ее затапливает тепло. Его желание. Его нетерпение.

И сама Ксения больше не ждала. Отстегнула ремень, вышла из машины одновременно с ним, быстро процокала каблуками по асфальту к Глебу и дразнила одним присутствием рядом — взглядом, дыханием, запахом. Поправила прядь волос, постоянно выбивающуюся из-за уха, и проговорила негромко:

— Я соскучилась.

Глеб молча кивнул. Глаза горящие — его и ее — сейчас были понятнее слов. Подхватил на руки и понес на крыльцо, наверх по ступенькам. В открытый подъезд — его оставляли летом для гуляющих кошек. И для влюбленных, наверное. Его квартира ближе, а значит — туда. Опустил на пол, чтобы открыть дверь. И не выдержал — пока искал ключ в кармане, отвлекся во тьме на ее дыхание. Прижал к подъездной стене и снова стал целовать, как с самого начала в машине. Только руки теперь оказались у нее под блузкой, касаясь мягкого, гладкого, теплого живота. Все равно темно. Все равно опять не горит лампочка. Все равно никому не видно.

Но Ксении важно было видеть. Знать — что Глеб, что не кажется, не снится, что действительно чувствует. Его руки и губы, которым отдавалась легко и без остатка. Если бы только видеть его лицо, его глаза. Блуждала пальцами, как скульптор, лепила его образ в голове. Теперь хорошо знала каждую его черту: высокий лоб, широкие брови, глубоко посаженные глаза — яркие, синие, часто, почти постоянно, следящие за ней, словно боящиеся отпустить, щетина, скрывающая бо́льшую часть щеки, и губы… Едва коснувшись ее кожи, они разливали тепло по всему телу, давно забытую расслабленность, беззастенчивую негу, какой никогда не испытывала раньше.

Она отвечала на поцелуй и норовила разорвать объятие. Устремляясь в квартиру, чтобы без полумер, чтобы, наконец, целиком, до конца. Глеб, ощущая исходившее от всего ее существа нетерпение, все-таки раскрыл замок. Но ей шагнуть самой не дал. Подхватил на руки, нашел губы. Его — вздрогнули, будто он что-то хотел сказать. Но вместо этого снова влажно и жарко набросился на ее рот.

Переступил порог, ногой захлопнул дверь. И быстрым шагом понес ее в комнату, в постель. Где не было места полумерам. Он не отдаст ее ночи. Как в том проклятом сне — ночи ее он не отдаст. Потянулся к выключателю, щелкнул. Свет бра мягко лег на ее лицо, обнажая россыпь самых драгоценных на свете веснушек. Глеб протянул руку и скользнул пальцами по ее щеке. Будто бы ждал, что золото на коже можно стереть. Не стиралось. Оно настоящее. Она — настоящая.

Улыбка ее была тоже настоящей, когда она прошептала: «Щекотно».

Мотнула головой, не отрывая взгляда от его глаз. Только руки жили собственной жизнью. Стягивали с него футболку, отбрасывая в сторону, блуждали по спине, проскальзывали за пояс джинсов и снова взбегали вверх, теперь по груди с тем, чтобы обвить его шею и притянуть к себе, почувствовать тяжесть тела и собственное сердце, громко колотящееся в самом горле.

Глеб прижался губами к ключице — туда, где виден был пульс. Потому что хотел его чувствовать. В тишине этой ночи, которой он клялся ее не отдавать. Поднял голову — глаза в глаза. Замирание на одно мгновение, чтобы снова пуститься в путь по ее телу. Пуговицы тонкой летней блузки. Кружево белья. Солнечные отметины, доводившие его до исступления. Он быстро спускался губами вниз, по груди, прикусывая соски сквозь ткань бюстгальтера, к животу, на котором оставлял языком дорожки и замысловатые круги. И вслушивался в звуки, которые от нее исходили от одних его прикосновений.

Одежда мешала. Прочь эту чертову одежду! Ближе, тело к телу, кожа к коже. Чтобы теперь энергия, пульсировавшая между ними, вырвалась наружу, сметая все и привязывая их друг к другу сильнее.

Она помогала ему, сосредоточенно и быстро. Раздевала себя, раздевала его. Победно вздрогнула, прижавшись обнаженной кожей к его горячему телу. Чувствовала его плоть, обжигающую и без того горевший огнем живот. В голове все кружилось синими пятнами от сумасшедшего желания. Чувствуя его губы, сдерживала себя, останавливала минуты предвкушения и выдыхала полустонами быстрые поцелуи.

Когда он раздвигал ее бедра, она ощущала, как дрожат его руки. Это дрожание отозвалось и внутри, когда его пальцы оказались в ней самой, заполняя ее. Каждая черточка этих пальцев была ей знакома, каждый узел на фалангах. Сколько всего эти руки умели. Знали ее звучание. Знали, как касаться, чтобы она звучала.

Не отпуская ее там, внизу, Глеб подтянулся по кровати так, чтобы их лица снова оказались рядом. Ему тоже надо было видеть. Как горят глаза. Как румянец покрывает молочную кожу с россыпью веснушек. Как приоткрывается рот, не сдерживающий стонов. Потому что это делает с ней он. Потому что она — его! Вся его. Дрожащая, ожидающая, нетерпеливая. Она прикрывала веки, целовала его губы, прикусывала мочку уха, хрипло просила. Его просила. Быть с ней просила. Хотела — всего, целиком, внутри, чтобы забыть о себе, о мире вокруг, содрогаясь в его руках, в его ритме, подчиняясь его движениям.

Потом его пальцы в ней перестали шевелиться, наращивая ком возбуждения. Стало пусто. Всего на мгновение. Потому что уже в следующее — он дал ей себя. Так, как она хотела, как нужно было ему. Навалившись сверху, плотно прижимая бедра к ее бедрам. И продолжая ласкать рукой ее лицо, кожу под волосами, тонкие черты, едва заметную ямку на подбородке. Налюбоваться не мог. Глаз не закрывал. И беззвучно что-то шептал, сам толком не понимая, что шепчет, потому что не произносил вслух. Двигались только губы.

«Я люблю тебя, Ксень, люблю. Люблю тебя. Я люблю».

Как завороженная следила она за его лицом. Понимала, чувствовала, не отводила взгляда. Оплетала его ногами, руками. Откликалась на каждое движение Глеба и скользила навстречу. Когда волнами стали накатывать судороги, Ксения прижалась ртом к его губам, принимая в себя беззвучные слова, и наконец закрыла глаза, перед которыми теперь разноцветно мелькало счастье.

А потом он начинал все сначала. Не отпуская. Имея силы быть с ней, и не имея — быть без нее. Поднимал ее все выше. Так, что и правда мир оказывался слишком далеко от их постели, от них самих. Девушка, пришедшая к нему с неба, сейчас должна была летать в его объятиях. Потому что он не хотел, не мог, не представлял, как можно ее отпустить. И от ледяного страха, который жил под его кожей, спасало, как заклинание, прокручиваемое в голове: он не отдаст ее, не отдаст, он никогда не отдаст ее ночи. Потому что Ксенька должна летать.

И она летала. Вместе с ним. Даже когда спустя целую вечность они унимали дыхание, все еще будучи одним целым, не желая размыкать рук, отпускать друг друга, а лишь прислушиваясь к общему пульсу, который становился размеренней, но не тише. И еще позже, когда засыпала на его плече, прижавшись тесно, закинув на него ногу, не задумываясь о летней жаре. Рядом с ним. Она летала.

***

Под подушкой раздалась приглушенная мелодия. Ксения разлепила глаза, быстро отключила будильник, осознавая непривычное чувство, что совсем не хочет на работу. Наверное, действительно пора в отпуск. Она обреченно вздохнула, повернула голову и заметила пристальный взгляд Глеба.

— Привет! — улыбнулась она и потянулась. К нему. За поцелуем.

Глеб, лежавший до этого на боку и упершись локтем в подушки, потянулся навстречу. Быстро поцеловал ее. И, улыбнувшись, сказал:

— Доброе утро, Ксё-ныч.

— Условно доброе, — проворчала она. — Вставать надо.

— Давай прогуляем. Предложение в силе. Выпишем тебе больничный. Я входы-выходы знаю.

— Нельзя. Не сейчас.

— Дух авантюризма в тебе отсутствует напрочь. Кофе?

— Кто бы говорил, — рассмеялась она. — А кофе буду!

— С бутербродом.

Она торжественно кивнула, заставила себя подняться и, пока набрасывала на себя простыню, как сари, сказала:

— Обещаю тебе прогулять свою работу в твой первый выходной в нормальной больнице.

С тем и пошлепала в ванную. Парамонов смотрел ей вслед.

Возвращение на землю болезненно. Болезненно для неокрепших крыльев, для ног, позабывших, что такое ходить. Он почти не спал, сознавая, что ничего их больше не разделяет. Ни ступеньки, ни пролеты, ни сотни километров, когда она в рейсе. Она его впустила. Позволила. Не зная, кто он, не зная, что в действительности это его она должна была ненавидеть много месяцев подряд.

Он не выключал бра почти до самого света. Чтобы не только осязать, но и видеть. Она крепко спала, вряд ли понимала, что он кончиками пальцев обрисовывал ее черты. Легко, невесомо. А потом, когда небо за окном начало сереть, попытался все-таки отрешиться, хоть немного подремать до утра. Выходило скверно — проваливался в черную яму и просыпался. Чтобы снова видеть умиротворенное лицо на соседней подушке, теперь уже при свете дня.

За завтраком привычно подшучивал. Лез целоваться.

И уже знал, что нужно сказать. Решение пришло само собой, стоило ей открыть глаза и хриплым со сна голосом произнести: «Привет». Это было единственно правильное, единственно верное. Потому что правда все равно всплывет. Отвоевать несколько дней или месяцев, чтобы прийти к тому же?

Лучше уж от него. Она всегда была честна с ним. Теперь его очередь.

Нет, не сейчас. Ей в рейс. Ей нужно сохранить это спокойствие по крайней мере до возвращения домой. Сейчас нельзя. Но когда вернется, потом… ему придется. Ему придется упасть в эту яму наяву.

А вместо этого сейчас он смеялся с ней хором и спрашивал, класть ли ей горчицу.

— Майонез! — командовала она.

— От майонеза щеки растут!

— Тебя беспокоит?

— Мое дело предупредить, — ответствовал Парамонов и щедро приправлял ее бутерброд означенным соусом. — Меня твои щеки вполне устроят. И меньше шансов, что твой Игорёк к тебе приставать будет.

— Он не мой, — вскинулась Ксения и озадаченно посмотрела на него. — Глеб!..

— Что? — он поднял брови и деланно удивился. — Я ревнивый!

— Да нет у меня с ним ничего!

— А я знаю! Но нехрен ему пялиться на твои щеки!

— У тебя на работе наверняка гораздо больше пялящихся! — возмущенно выпалила Ксения и зло откусила большой кусок бутерброда.

— А хочешь, я буду носить маску? — совсем развеселился он.

— Нет, — пробурчала она с набитым ртом. — Судя по общеизвестным данным, это лишь повысит твою популярность.

— Каким еще данным?

— Художественным, — рассмеялась Ксения.

— Ксёныч! Ты в детстве книжек перечитала!

— Ага! И фильмов пересмотрела.

— И щеки у тебя самые красивые!

— А у тебя нос! — хохотнула Ксения и глянула на часы. — Идти пора. Еще к себе переодеться и за вещами.

— Когда перетащишь все ко мне, не надо будет никуда ходить, — все-таки проговорил он. С усмешкой, почти в шутку. Но ожидая ее реакции. Потому что тогда ясно станет, стоит ли говорить обо все остальном. Он прислушивался. Всегда прислушивался к ней, ожидая.

— Я подумаю, — прокричала она уже откуда-то из комнаты — носилась по квартире, собирая разбросанные накануне вещи.

И это стало последней каплей. Глеб прикрыл глаза и тяжело перевел дыхание. Если когда-нибудь кто-нибудь узнает в нем «того хирурга»… Не один же Басаргин… но еще и родители… в каких они отношениях теперь? Есть ли шансы, что не узнают.

Глеб бросил нож в раковину.

Жил в двух реальность. Последние несколько суток он жил в двух реальностях. В одной он все еще мужчина, который надеется. В другой — тот, кому надеяться не на что.

Когда они стояли в прихожей, и он наблюдал, как Ксения обувается, почти силой удерживал себя от того, чтобы не сгрести ее в охапку и никуда не отпускать. Потому что пока она здесь, пока ей не улетать, она — его. Но когда вернется? Почему он так отчаянно боится того момента, когда она вернется?

— Давай я тебя отвезу? — спросил Глеб.

— Нет, не надо, — она разогнулась, — завтра на такси придется домой ехать. Не люблю, — она быстро поцеловала его в щеку и повернула замок. — Я позвоню!

— Я буду ждать, Ксень.

Она махнула на прощанье рукой и вышла. А он не знал, не понимал, прощание ли это навсегда. Потому что она — его. Его, черт подери! Его! И он не может ее потерять!