23
Неторопливо шагая мимо витрин бутиков, так же неторопливо Ксения пыталась разобраться, какого лешего ее занесло в торговый центр. Более того, за каким дьяволом она посетила уже не один магазин и теперь тягалась с несколькими пакетами — по большому размышлению ей тоже было неясно. Но факт оставался непреложным. Она совершала несвойственные ей поступки, и что особенно странно — они ей нравились. Нравилось примерять белье и рассматривать себя в зеркале в узких джинсах. Нравилось решать, что нужнее в Стретовке: качели или гамак. Нравилось бродить в бутике мужской одежды.
Когда магазины слились в общий поток, Ксения сочла за лучшее отправиться на аромат кофе, витавший в воздухе, в надежде выдохнуть после своего агрессивного шопинга, к которому была непривычна, и позвонить Глебу. Последнее оказывалось особенно важным.
Слишком остро она осознала, что вся ее игра перед родителями перестала быть игрой. Она не понимала, когда это произошло. Но к моменту окончания рейса Ксения отчетливо уяснила: все, что она говорила матери на кухне, — правда. Она хочет с ним в отпуск, ей все равно, есть у него квартира или дом, и даже мысль о том, чтобы завести ребенка, не казалась такой уж дикой.
Она избегала того, чтобы дать название своим чувствам, и, конечно же, была уверена, что не любит его. Но уже к вечеру, сидя за маленьким круглым столом, покрытым кружевной скатертью, и пригубив balta kava[1], Ксения набирала телефон Глеба.
Она скучала, она хотела слышать его голос. Но вряд ли кого-то ответственного за совпадение желаний и возможностей волновали ее заботы, и ей пришлось выслушать лишь положенное количество длинных гудков.
Киевские бомжи и в этот раз обскакали Басаргину.
Ксения улыбнулась, пристроила телефон на столе. Пила кофе, разглядывала туристов, представляла, как будет также бесцельно шататься… Где она будет шататься? Оказывается, она понятия не имеет, куда может хотеть отправиться Глеб. Стретовка не в счет. Домашний диван не рассматривается. Ксения подавилась смешком и закашлялась.
В этот самый момент Вайбер весело сообщил о том, что ей написали. Она схватила телефон и разблокировала экран.
«Привет! Ты звонила, а у меня тут бабка-нарушка и все ее родственники».
«Точно бабка?!»
«Бабка-нарушка — пациентка с острым нарушением мозгового кровообращения. Учись, пока я живой».
«Ты мне зубы не заговаривай!»
«В мыслях не было. Правда бабка. Сфоткать? Она тут в машине, в больничку везем».
«Кстати!!! Можешь больше не переживать, у ИВ новое увлечение, и я его теперь не интересую».
«Игореша нашел бабу?!»
«У нас завелась новая стюардесса. Очередная нимфа. Пока еще сопротивляется. Но думаю, к концу недели будет покорена».
«Слава яйцам! Симпатичная?»
«Тебе-то какая разница?!»
«За Игорька переживаю. А то, если не симпатичная, он обратно к тебе переметнется. Это грозит членовредительством».
«Не городи чепухи. Ты завтра как обычно?»
«Да, после обеда. А ты?»
«Ну если молнию не поймаем. Недавно одним «повезло». А на завтра грозу обещают».
«Это опасно?»
И сразу, следом:
«Прости, я ни черта не шарю».
«Нет. Но могут вернуть обратно для проверки техникам. Это занимает время».
«Ясно. Чёртовы грозы. Я соскучился».
«А я тебе подарок купила. Даже два».
«Сюрприз или расскажешь?».
«Даже не знаю. Помучить тебя или пожалеть».
«Садистка! Что там у тебя?»
«У меня новое белье».
«Черт!»
«Тебе понравится».
«Черт! Какого цвета?»
«Не скажу!;-Р»
«Вредина! У меня бабка-нарушка в машине, мне работать как?»
«;-Р;-Р;-Р»
«Ее дочка рассказывает, какие препараты она пила в последнее время, у меня должно быть серьезное лицо!»
«Дочка красивая?»
«Предлагаю обмен. Ты называешь цвет, я отвечаю красивая ли дочка».
«А у меня еще подарки не закончились».
«Ксень, мы подъезжаем, отключаться надо».
«Ага. Я тоже пойду. Завтра рано вставать».
Парочка стикеров с поцелуями вдогонку…
Ксения выключила экран и бросила телефон в сумку. Подхватила пакеты. В самом большом была куртка — один в один с Глебовой, клетчатой, которую он носил на даче. Увидев ее в витрине, она не смогла пройти мимо. Теперь и у нее будет такая же. Для его Стретовки.
Она улыбнулась. Так и шла с улыбкой по проспекту к Кафедральному собору. Сама не знала, чему улыбается, как не знала и того, почему любит эту площадь со стоящей отдельно колокольней, и белоснежная махина собора, и низкие длинные ступени рядом, и дворец великих князей. Может быть потому, что все здесь до самых краев наполнено светом и воздухом, которые она так давно исключила из собственной жизни.
Ксения медленно обошла площадь, через полумрак многолетних деревьев в скверике у Замковой горы вышла к реке. И долго брела по набережной, пока совсем не стало темно, не зажглись фонари и подсветки мостов.
В гостиницу входила с единственным решением: оставить прошлое прошлому.
Она любила Ивана. Она любила бы его всегда. У них были бы дети и внуки, и может, даже правнуки. Он построил бы дом, как когда-то ей обещал.
Если бы… Если бы в тот день его не вызвали на службу. Если бы не случайно открытое окно.
Если бы врач…
Ксения заставила прерваться мысленный поток. Он может быть бесконечным — слишком хорошо она это знала. Прошлое — прошлому.
Оставив в номере пакеты, Басаргина спустилась в ресторан. За столиком в углу расположился Фриз, вполне успешно, судя по румянцу девичьих щек, окучивающий новенькую. Инстинкт охотника безошибочно вел его по пути наименьшего сопротивления со стороны нимфы. Впрочем, нормальные нимфы и не сопротивляются таким, как Игорь. А добровольно шагают навстречу неизбежности.
В чем Ксения могла лично убедиться не далее, чем сегодня утром, когда нимфа принесла Фризу его любимый кофе — с молоком и медом. Картина маслом: Фриз рассыпался в благодарностях, нимфа опускала смущенный взгляд, Ксения контролировала навигационные элементы полета.
«Красота! — будто это самая большая его радость в жизни, повторял КВС. — У вас кофеек именно такой, как мне нравится, Вита!»
Бортпроводничка глупо захихикала, взмахнула длинными черными ресничками и, словно нет в ее жизни большей радости, чем доставить радость Фризу, проворковала:
«Если честно, я сама люблю так, Игорь Владимирович! Сладко и вкусно».
«Любите сладкое?»
«Все девушки сладкое любят».
«Ксения Викторовна, слыхали?» — Фриз полуобернулся ко второму пилоту, едва удостоив ее быстрым взглядом.
«Да кто ж спорит?» — негромко проговорила Ксения и подняла голову. Вита более чем соответствовала сладкому. И по наличию внешнего, и по отсутствию внутреннего.
«Так, может, тоже будете?» — усмехнулся Фриз.
«Буду, но не сейчас».
«Как хотите, Ксения, — довольно ответил Фриз и снова обратил свой спокойный и манкий взгляд на стюардессу. — И как вам летается? — спросил он. — Впечатления как?»
«Ой, Игорь Владимирович! А какие они могут быть? Я в восторге, я же всю жизнь мечтала!» — «всей» жизни было не более двадцати двух лет, вероятно. Но прозвучало увесисто.
«А боевое крещение прошли? Ребята проследили?»
«Конечно! Могу фотографии показать».
Разумеется, за это он ухватился. Боевое крещение в экипаже происходило фееричным образом. Перед первым полетом желторотых стюардесс заставляли взобраться на полки для багажа. А потом самостоятельно слезть оттуда. Всем было весело, помогало раскрепоститься и выводило за рамки формальности. Железная дисциплина в небе. И вот такие каламбуры на земле, чтобы разбавить ситуацию.
Фриз перещелкивал фото, кажется, окончательно позабыв, где он находится. И ржал хором со сладенькой нимфой. А потом, контрольным выстрелом в инстинкт самосохранения оной, выдал:
«А фото в кабине пилота желаете?»
«А можно?» — охнула Вита.
«Конечно, можно! — он снова повернулся к Басаргиной: — Ксения Викторовна, сфотографируете нас?»
«Игорь Владимирович, — Ксения недоуменно воззрилась на командира, — вы же знаете…»
«Ты на меня стучать пойдешь? Или я на тебя? — хохотнул Фриз. — Не ершись, Ксения Викторовна! Помоги нам с Виталинкой».
«Может… вы все же обойдетесь без третьего?»
«Ксения Викторовна, с тобой приказы и убеждения не канают. Будь человеком, а?»
Басаргина обреченно вздохнула — с Фризом порой проще было согласиться — и протянула руку за телефоном. Стюардесса жизнерадостно подпорхнула к сиденью первого пилота, намереваясь стать рядом с ним, но Фриз моментально отреагировал, приобняв ее за талию. Широко улыбнулся. Точно так же разулыбалась и нимфа.
Кадр, другой…
«Спасибо, Ксения Викторовна! — взвизгнула Виталина, пребывая в полнейшем восторге, когда забирала телефон. — Я и с вами хочу. Я селфи, быстренько!»
Та возвела очи горе и согласно кивнула.
«Давайте… быстренько».
«Вита, только чур фото в соцсети не выкладывать!» — расхохотался Фриз.
Ксения отвернулась обратно к доске приборов. Наблюдать распушившего хвост Игоря не имела ни малейшего желания.
Потому и в гостиничном ресторане мысль о кофе была отброшена за нежеланием мешать рандеву самодовольного павлина и юной прелестницы, а Басаргиной пришлось ограничиться фирменным морсом и ретироваться обратно в номер.
Там безуспешно пыталась уговорить себя заснуть. Но новое открытие не давало сомкнуть глаз.
Ей было одиноко и пусто в огромной кровати. Ксения почти слышала голос Маргариты Николаевны, провозглашавшей: «А я говорила!» — и почему-то заставлявшей ее есть манную кашу, утверждая, что она очень вкусная. И кто знает, сколько Ксении пришлось бы ее съесть, если бы не сообщение, оживившее Вайбер. Она глянула на часы.
22:40. Его смена еще идет. И он мчится за сотни километров отсюда по ночному Киеву.
«Я рядом, Ксенька. Спокойной ночи».
«Если бы ты был совсем рядом!»
Если бы он был совсем рядом. Если бы она позволила быть совсем рядом.
Глеб откинул голову на спинку сиденья и прикрыл глаза, вымученно улыбаясь. Если бы можно было выключить жизнь на этом моменте, он бы именно так и сделал, пока еще сообщения в мессенджере оставались нитью, неизменно их связывавшей. Прошлое не отпускает никого и никогда, ожидая своего часа, чтобы выстрелить. Его не обмануть — время. Все равно отыщет. Может быть, не так уж он и невиновен? Иначе к чему это все?
— У тебя это серьезно? — услышал Глеб.
— У меня это серьезно, — дал он ответ.
Сонная Илонка сидела за ним, прижавшись лбом к спинке кресла с обратной стороны. Петька выскочил за сигаретами. У них было целых пятнадцать минут, чтобы перевести дух. Голос молчал.
— Жалко.
— Чего жалко?
— Себя. Нас с тобой.
— Илон, — Глеб полуобернулся к ней. Увидел только макушку с волосами, собранными в обыкновенную косу. — Каких нас с тобой? Не было же ничего.
— Ну вот тех, которых не было. Я на Новый год думала Олега бросить.
Глеб долго молчал. Вот тебе и непробиваемая. Вот тебе и «не впускала». Идиот, который нихрена тогда не видел. И сейчас видит не лучше.
— Хорошо, что не бросила, — наконец, разлепил он губы.
— Хорошо… я перестала тебя узнавать.
— Тогда или сейчас?
— Сейчас. Я понимаю, что все правильно. Но тогда я правда хотела… думала, смогу.
— Извиняться не буду.
— Иди к черту со своими извинениями, Парамонов, — Илона негромко рассмеялась и подняла голову. — Ты уходишь, да?
— Откуда знаешь?
— Болтают. И ты другой стал, я же вижу.
— Ну вот… ухожу, наверное.
— Ясно. Давно надо было, — кивнула она. — Я ж не дура, Парамонов. Правда не дура. Видела, что ты на наш водоем случайно залетел и вряд ли надолго. Чисто передохнуть, воды похлебать. И что высота полета у нас разная — видела. Держалась за синицу в виде Олега, рисковать боялась. Добоялась.
— Илон, к чему ты это сейчас? Ладно бы сразу.
— Ну имею же я право с тобой нормально попрощаться, а? Раз уж столько тупила.
Стоит признать, последнее слово дают даже осужденным на казнь. В этом смысле Илонке было далеко до смертников. Недотягивает.
Осмоловский ему действительно звонил еще утром. С приглашением на собеседование. «Диплом не забудь, оболтус», — ржал он в трубку. Торопить события Парамонов смысла не видел. Потому неспешно пил кофе в тридцатиминутках — чай закончился. Слушал болтовню Петруся. А теперь выяснил о себе, что «болтают». Не иначе кто-то телефонный разговор услышал. Причем, нельзя исключать того, что этим «кто-то» была сама Илонка.
О сколько нам открытий чудных!
Не Владимир Владимирович, но тоже сойдет.
Его удивительная бабушка любила поэзию во всех ее проявлениях и заставляла его зубрить в детстве совсем не детские стихи. Говорила, у него хорошо получалось читать с табуретки с серьезным видом. Глеб этого не помнил. Но, видимо, что-то въелось, что впоследствии поперло.
До конца смены они катались уже молча. Говорить не о чем, все сказали. Наверное, и правда попрощались. Не тогда, на Новый год, когда он писал эсэмэски Ксеньке, а именно сейчас. Всему свое время. Сейчас, впрочем, он тоже ей писал — с земли, пока она летала без него.
Потом заполнял документы на работе. Передавал приветы следующей смене, прощался с Леной, дежурным врачом. Долго курил, кивая знакомым водилам, кучковавшимся во дворе в пересменку. И все это внешнее. Внутри себя он пытался навести в жизни порядок. Неплохо для человека, годами откладывавшего. Экспресс-разбор. Метод Парамонова.
Илона дала пищу для размышлений. Про водоем, на котором он отдохнул. Может, и правда отдых перед новым взлетом?
Но куда, черт подери, можно лететь, когда никому нахрен не нужны эти его попытки.
Он тот же. Вне зависимости от того, дружит с ведущими хирургами города и страны или с шофером реношки Петькой. Вне зависимости от того, с кем спит — с хорошей девочкой Верочкой или замужней медсестрой на скорой. Вне зависимости от того, сколько людей поведутся на его морду.
Он тот же.
С Ксенькой он тот же. У него есть возможность оставаться собой. Та роскошь, которую мало с кем можно себе позволить. Даже тогда, когда она ждет от него большего — ждет ради него.
Между ними никогда не было вранья. Никогда. Не было упущенных возможностей. Не было несказанного Б после сказанного А. Даже прошлое. Оказывается, одно на двоих.
Парамонов невесело усмехнулся. Затушил сигарету о стену, бросил окурок в урну.
И домой. Домой — потому что после обеда прилетает Ксения.
Он обещал ей быть всегда рядом. Но только если она захочет того же. В противном случае, ничего уже не останется. Рядом, в конце концов, должен быть не только он. Она тоже… тоже.
Но что ему делать, черт подери, если правда все в итоге сожжет дотла? Потерять Ксеньку — это значит потерять себя, которого снова нашел. Как она там тогда сказала? «Тебе будет больно…»
Ему больно. Ну хуже того — больно станет и ей.
Последние часы до ее возвращения спать не мог, хотя давно ввел в привычку передремать немного после смены и перед ее приездом. Бродил по квартире из угла в угол и все думал: как? Ну как ей сказать?
А когда раздался звонок в дверь, только и мог, что передвигать ноги — чтобы открыть. Знал, что поступит правильно. Но еще не представлял, как на это решиться.
На пороге стояла Ксения — в форме и с кактусом в руках. Горшок был перетянут красной лентой, завязанной в замысловатый бант.
— Привет, — весело поздоровалась она, проходя мимо Глеба в квартиру и скидывая на ходу туфли.
— Это чего за нахрен? — медленно спросил он, кивнув на цветок.
— Это? — переспросила Ксения, сама воззрилась на кактус и после некоторой заминки протянула его Глебу. — А это тебе! Когда Денис подарил его мне, то сказал, что это я. Ну и я подумала… пусть у тебя побудет. Обживется.
Все это она проговорила с совершенно серьезным выражением лица, будто на экзамене отвечала. Парамонов несколько секунд внимательно разглядывал растение. Потом снова перевел взгляд на Ксению. Медленно приподнял уголки губ и протянул руку за горшком.
— Немного похож. Они же цветут?
— Цветут. Я думаю, тебе понравится… наверное… — она улыбнулась с несвойственным ей смущением и быстро выпалила: — Как дела?
Как дела? Как его дела?
Сдохнуть хочется, да никак.
— Жить буду, — усмехнулся он. — Ты голодная? Устала?
— Голодная, устала, — кивнула Ксения, быстро несколько раз поцеловала Глеба в губы и пошла на кухню, потащив его за собой. И продолжала говорить: — Я жутко устала и в отпуск хочу. У тебя когда отпуск? Ты же можешь взять отпуск? Чтобы вместе. И давай уедем. Куда захочешь. Куда ты хочешь? Только не Стретовку твою, ладно? А в Стретовку на эти выходные поедем. Можем даже в пятницу. Что там у тебя со сменами?
Сглотнул, попытался перевести дыхание. Ничего не выходило. Ее поцелуй на губах. Все чувства там. На губах. Как ей сказать — вот такой? Как?
— Я… — пробормотал он, — я не знаю… я… Осмоловский звонил. Договорился о встрече с главврачом, как пройдет…
— Да? — она остановилась на мгновение, обернулась, подняла глаза и смотрела теперь прямо ему в лицо. — Но это же хорошо! Что-нибудь другое придумаем, да?
Да. Да, Парамонов, да. Что-нибудь другое.
— Твоего мужа звали Иван Тарасенко, — услышал он собственный голос.
Ксения непонимающе вскинула брови и негромко пробормотала:
— Да. Откуда ты…
— Он служил в пожарной части… несчастный случай, сильнейшая кровопотеря.
Она нахмурилась, взгляд утратил веселость и легкость. Молчала и ждала, чтобы Глеб продолжал. А он не представлял, как сказать самое главное. Смотрел в ее глаза и не представлял. Как он любил эти ее глаза. Влюбляясь тем сильнее, чем больше они оживали. Они ведь оживали, в этом он не ошибался. Глеб медленно подошел к подоконнику. Поставил кактус. Повернулся к Ксении и проговорил:
— Разрыв внутренних органов, острая анемия… Врач, который… не справился.
Она по-прежнему молчала и не двигалась. Лицо застыло, превратившись в маску. Лишь глаза медленно следили за его передвижениями.
— Я тебе клянусь, я ничего не знал, — продолжал Глеб. — Все это время даже не догадывался. А потом мы с… твоим братом… Ни он меня не забыл, ни я его. Он обещал не говорить тебе, но я… это… это было бы нечестно.
— Не тяни, — хрипло выдохнула Ксения.
Парамонов шагнул к ней. Кто из них больше походил на раненое животное? Кто из них сильнее себя искорежил?
— Тарасенко умер у меня на столе и под моим ножом, — каждое слово — ударом отбивало его собственные внутренности до состояния, когда он должен бы истечь кровью. Что же тогда происходит с ней? Но он не мог не продолжать. Потому что помнить ее всю жизнь с этим застывшим выражением лица после того, как видел ее ожившую, невозможно. Он снова разлепил губы и проговорил: — У меня до него вот так… никто. Никогда. Потом его родственники угрожали в суд подать. Отец-генерал… на уши всех поставили… Ну… остальное ты знаешь. Я не подозревал, Ксень. У меня в голове не было… Если бы я мог его спасти, я бы спас.
— Да, — совсем глухо проговорила она. Медленно развернулась и медленно вышла из кухни, чуть отставив в сторону руку, словно удерживая себя, заставляя идти ровно. Он догнал ее в несколько шагов. Схватил ладонь и развернул к себе лицом. Терять ее взгляд. Терять ее! Видеть, как уходит!
— Скажи что-нибудь, — попросил Глеб.
— Я не могу снова предать его.
— Ты не предаешь! Ты никогда его не предавала!
— Не тебе решать, — она высвободила ладонь и пошла к двери.
— Я тебя люблю!
— Дело не в тебе, а во мне.
— Плевать! Ты же знаешь меня… Знаешь все про меня — теперь все. Останься, пожалуйста… или… или подумай и останься. Я буду ждать, когда ты останешься, Ксень!
— Я не могу.
— Я смогу. За нас обоих — я смогу.
— Зачем?
— Потому что мы могли бы… быть счастливы. У нас были шансы! Каждое утро начинать с тебя и каждый вечер заканчивать тобой. Поехать в твой чертов отпуск. Обедать у твоих родителей по воскресеньям. Поменять мой чертов диван, потому что он скрипит. И трахаться на новом. Может быть, однажды ты захочешь детей. Моих детей, не рыжих, черт подери, а моих!
— Я давно не верю в шансы, — проговорила Ксения, глядя на него исподлобья.
А ему хотелось стереть навсегда этот взгляд. С таким взглядом не остаются. Не ждут. Не надеются. И даже не прощаются. Уходят, оставляя за собой выжженное поле, в которое никто никогда не возвращается. Глеб схватил ее за плечи, будто собирался встряхнуть, заставить смотреть иначе. Убрать эту чертову пелену, скрывавшую от него тепло, которое он чувствовал в ней все последние месяцы.
— Я не виноват, что именно он! Я не знаю, что они тебе говорили, но я не виноват, что именно он попал ко мне в операционную! Я обещал, что не полезу в твое прошлое, но я не виноват, что я уже в нем! Хрен ты меня от себя отдерешь.
— Не виноват, — повторила она эхом. — Но я не могу.
— Ксения, пожалуйста… Я же все равно завтра буду у тебя под дверью. Пока не откроешь.
Молча наклонившись, Басаргина подхватила туфли и вышла босиком за дверь.
— Я буду у тебя под дверью, слышишь? — раздалось ей вслед.
Но она не слышала. Резким, ровным шагом шла вниз, на улицу, к машине. Уехать. От людей, от прошлого, от настоящего. Почему именно он? Как так случилось? Почему сейчас, когда привыкла, когда чувствовала желание возвращаться к нему, когда стала думать не о нем и себе, а о них. И что ей делать теперь? Даже ехать некуда… Дома нет, родители начнут выпытывать, брату, после того, как он промолчал, доверять нельзя.
Ксения завела двигатель, вырулила со двора, вклинилась в поток машин. Пристроилась за первой попавшейся, не сводя глаз с подушки в виде дорожного знака у заднего стекла. Так и ехала за ней, как на буксире. Пока не очутилась в каком-то дворе, где «ведущая» машина, наверняка привычно, по-домашнему, припарковалась под раскидистым каштаном. Ксения тоже остановилась. Выключила двигатель, откинула голову, прикрыла глаза.
Как так случилось? Почему именно он? Почему из всего расчета именно Иван оказался в том проклятом коридоре у чертовой двери?
Ксения помнила каждое слово брата, будто только вчера сидела в кухне его квартиры и пристально смотрела на широкую спину Дениса. Он стоял у окна, отвернувшись от нее, когда решился под ее молчаливым напором рассказать о случившемся. Голос его был глухим, скупым, таким же, как и слова.
«Обычный пожар в обычной пятиэтажке. Таких была сотня и будет еще без числа. Зашли через дверь. Дыма в пределах нормы. В коридоре баба. Сказала, что дома одна. Бухая, заметно… Ее Женька вывел. Очаг на кухне оказался. Паяльник включенный бросили. Древний, как у деда в деревне, помнишь? Потушили быстро. Нижней квартире почти повезло — залили не сильно. Иван пошел квартиру осматривать. С ним Артур. Он говорил, Иван впереди был, проверил дверь в комнату, велел остановиться. А потом шарахнуло. Я сразу даже не понял, что случилось. И… черт… если бы не этот гребаный каркас для душа… такой же древний, как все в этой гребаной квартире. Из арматуры. Это потом соседи рассказали, что хозяин тащил со свалок и ближних дач металл. Сдавал. Похмелиться хватало и нажраться по новой. Любым пойлом. Его трезвым никто не видел в принципе».
«Почему эта пьяная сволочь не сдохла в чертовом пожаре?» — проговорила Ксения, когда брат замолчал.
«Не сдохла, — мрачно повторил Денис. — Ногу сломал, когда из окна выпрыгнул. А орал, будто его живьем свежевали…»
Она вздрогнула от слабого стука по стеклу. Открыла глаза. У дверцы стояла женщина лет сорока, подмышкой держала вяло трепыхающегося пацаненка. Ксения опустила окно, и в салон сразу ворвался повизгивающий лай. Она глянула вниз — у ног женщины суетилось лысое чудо природы.
«Китайская хохлатая», — вспомнилось Ксении, и она улыбнулась.
— Вы в порядке? — спросила женщина.
— Что? — переспросила Басаргина и тут же добавила: — А… да, все нормально.
— Тогда… Это мое место…
Ксения снова удивленно посмотрела на женщину и, наконец, поняла.
— Да… да. Я уже уезжаю.
Она завела двигатель. Забавная группа в одинаковых клетчатых футболках у всех троих отбыла в собственное транспортное средство — что-то маленькое, юркое и тоже клетчатое. Басаргина снова не смогла сдержать улыбку и вырулила из чужого двора. Запустила навигатор, пытаясь разобраться, где находится, и решить более важный вопрос — куда ехать.
Сейчас нужно продержаться сутки, до ближайшего рейса.
Потом подумает снова.
[1] Белый кофе (лит.)