Глава 11. Манекен
С папироскою «Дюшес» —
девушка проносится.
Лет примерно двадцать шесть,
пенсне на переносице.
Не любимая никем
(места нет надежде!)
вдруг увидит – манекен
в «Ленинградодежде».
Я открыла глаза и поняла, что лежу на теплой и мягкой… не кровати, нет: по ощущениям скорее гамак. Поморгала, глядя в потолок. Высокий, но лампа не такая, как у Антона. Я уже выучила все осветительные приборы в его доме, и этот был неопознанным. Размышления о лампах хоть ненадолго заслонили то огромное, что я вспомнила в первую же секунду: Гудвин – мой отец. Его сад, везде двери… Когда это было? Только что или давно?
– Вадика пришлось выселить на кухню. Не волнуйся, белье я после него перестелил, – негромко произнес знакомый голос, от которого мне стало разом спокойно и грустно.
Я повернула голову. В небе тусклое от легких облаков солнце, шторы незнакомые. Антон сидит между мной и окном, примостившись на смехотворно маленькой табуретке: то ли это детская мебель, то ли подставка под цветочный горшок.
– Сейчас еще сегодня или уже завтра? – хрипло спросила я.
Во рту пересохло, слова царапали.
– Еще сегодня.
Он ушел и вернулся с кружкой воды. Кружка была старенькая, красная в белый горошек, а Антон – уставший, встревоженный и злой. Но я потихоньку училась различать пятьдесят оттенков его злости, и в этот раз она была направлена не на меня.
– Рассказывай, – сказала я с какой-то непрошеной нежностью.
– С того момента, как выяснилось, что наш план – полная фигня?
Он сутулился, чтобы хоть как-то удерживать центр тяжести на микротабуретке. Я прижалась щекой к подушке, набитой чем-то комковатым, и просто смотрела на него. Гудвин – мой отец. Мой отец убил мать Антона. Я не просто дочь человека, который давным-давно ушел из семьи, я дочь злодея, который приказал выбрасывать за двери всех, кто пройдет мимо. Да я теперь даже портрету Журавлева в глаза не смогу посмотреть. Антон заговорил со мной неуверенно, как с больной:
– Ты упала, я тебя забрал, и если бы не чайки… Они всех отгоняли, орали. Хаос полнейший: повсюду двери, пара чаек не рассчитали и влетели в них. Земля осыпается, Клан не понимает, то ли собирать артефакты, то ли преследовать меня, то ли бежать. Гудвин им что-то орет, никто не слушает. Двери, похоже, открылись и во дворце, все там разнесли. – Антон выдавил короткий смешок. – Это же ты их открыла?
Я видела: ответ «да» ему не особо понравится. Его напугало то, что я устроила. Поэтому я не ответила, но сразу стало ясно: он и так понял.
– Дальше мы удирали на машине, за нами летела стая чаек и орала. Они до сих пор хотят общаться. Я прогоняю, чтобы в окно клювами не долбили и не будили тебя, иногда кто-нибудь из них возвращается, но уже реже. Короче, я не знал, куда деться, ты была без сознания, вот и привез к…
– Тук-тук. – Белла приоткрыла дверь. – Простите, что помешаю. Услышала голоса, решила спросить, как ты, Танечка.
Одной рукой она опиралась на косяк, второй на костыль: похоже, ей где-то достали новые.
– Спасибо, хорошо, – сказала я.
Белла с Антоном переглянулись.
– Двери в Юсуповском много чего разрушили, но… – все так же осторожно проговорил Антон. – Вадик потом специально проехал мимо узнать, как дела, а дверей уже нет. Разрушений – полно, и магическая защита исчезла от всей этой тряски. Теперь видно и клановцев, и их машины, никакой строительной сетки, Клан как на ладони. Вряд ли кто-то из наших трюкачей закрыл дверь, так что, получается…
– …Гудвин действительно умеет закрывать двери и наконец воспользовался даром трюкача по назначению? – грустно улыбнулась я.
Смотри-ка: понял, как неприятно, когда двери рушат твой дом, и закрыл их сам. Значит, он точно не подавился артефактами и они не завалили его с головой.
Ни за что не скажу, что я узнала. Впервые кому-то, кроме мамы и Евы, я нравилась, нельзя все испортить. Сломанная нога Беллы – из-за моего отца. Мертвая мать Антона – тоже из-за него. Я натянула на лицо улыбку.
– Мне уже лучше, правда. Сейчас встану.
– Да лежи ты. Я боялся, что они придут сюда, – пробормотал Антон. – Сижу, слежу, не приходили.
– Чаек боятся?
– Тебя они боятся.
Белла так и стояла в дверях – видимо, лишний раз двигаться ей было трудно. Сквозь свою тоску я отметила, что у нее классный домашний халат.
– Антон приехал утром, весь взмыленный, глаза дикие, тащит тебя, рядом прыгает чайка – в подъезд за ним залетела. Та еще картинка!
– Извини, что пришлось к вам, – начал Антон так, будто этот разговор они вели уже раз десять. – Я просто не знал, куда ее, и…
– Ой, хватит! – разозлилась Белла. – Антон, перестань! Я тебе сто раз говорила: это и твой дом, так что, пожалуйста, не… Таня, представляешь, Антон нашел ключи, которые мама ему оставила. Те, по которым он пятнадцать лет с ума сходил. И половину отдал Вадику – у того со жвачкой совсем дела плохи. Ему нужно передать ей сияние, но у него с этим не ладится, а так хоть двери сможет закрывать. Его сейчас нет, мотается, закрывает. – Белла улыбнулась Антону, как будто не она только что на него прикрикнула. – Представляю, как тебе не хотелось расставаться с ключами! Но такого добряка еще поискать, Тань. Последнюю рубашку отдаст. Ну, только нарычит перед этим.
– Давай-ка лучше Вадика рекламируй, – буркнул Антон.
То, что Антон злобный только на словах, я и так давно поняла и думала совсем о другом. «Полтора десятка жвачек», хит этой осени, ждите экранизацию». Вадик рассказывал про них вчера – как он ухитрился потратить все, хотя ему даже не нужно было делиться с Антоном? Об этом я и спросила. Антон с Беллой переглянулись, и я поняла: о чем-то они умалчивают. Жалеют меня, а я…
– У меня все нормально. Рассказывайте.
– Я вам поесть сделаю, – сказала Белла и скрылась, предоставив Антону выкручиваться самому.
Костыль простучал прочь от комнаты, раздался звук открываемой дверцы холодильника. Эта квартира была гораздо меньше, чем у Антона, – слышно каждый звук. Я оглядела комнату, чтобы не встречаться с Антоном взглядом. Мебель старая – в Страже, похоже, зарплаты совсем убогие. На стене постер с каким-то фильмом, одежда валяется по углам. Если я в квартире Беллы и Вадика, тут явно живет он. На тумбочке груда предметов: старенькие наушники, бумажки от шоколада и жвачек, дезодорант. Я мысленно поставила Вадику за домашнее хозяйство четверку с минусом и порадовалась, что еще могу думать о таких вещах. Села, завернувшись в одеяло. Поверхность подо мной заскрипела и сильнее сблизилась с полом. Так вот что это: не гамак, а старая раскладушка. На нормальную кровать Вадик, похоже, не накопил.
Тут на подоконник громко шмякнулась чайка. Посмотрела на нас, склонив голову набок, и даже в своей бездне грусти я не могла сопротивляться мысли, какая же она симпатяга.
– Хочешь погладить? – тихо спросил Антон, указав подбородком в сторону чайки. – Может, это тебя как-то… развеселит. Я пробовал, не куснула. Правда, может, всех остальных они кусают… Парней из Клана знатно пощипали.
Его предложение немного вывело меня из оцепенения. Когда я еще поглажу чайку? Антон встал и со стоном потянулся – спина затекла. Если он просидел на этой табуретке полдня, уже, небось, искривление позвоночника заработал. Так, стоп, он сидел рядом, а я была без сознания? Надеюсь, я хоть слюни не пускала… И не храпела. И не делала глупое лицо. Я заглянула под одеяло проверить, не голая ли я, но нет, я все в тех же спортивных штанах и футболке с кошкой.
Антон распахнул окно, и чайка припрыгала ближе к створке. За окном виднелся очередной двор-колодец.
– В квартиру не заходить, – строго сказал он. – И не кусаться.
Чайка, которая уже деловито направилась в комнату, нехотя замерла на месте. Надо же, понимает! Я подошла и опасливо протянула руку. Коснулась ее. Такая белоснежная спинка! Я осторожно погладила ее, и печаль немного разжала на мне тиски.
– Руки я потом вымою, – прошептала я. – Мало ли какие у тебя микробы. Но ты такая красивая!
– Лучше после комнаты Вадика руки вымой, мало ли какие микробы у него, – сказал Антон, наблюдая за движениями моей руки.
Потом протянул руку к птице, неловко наткнулся на мою руку, убрал ее и начал гладить чайку по голове. Та блаженствовала и не выказывала ни малейшего желания кусаться.
– Может, если бы та дверь открылась в лесу, ты бы повелевал ежами или белками, – тихо сказала я. – А в котокафе… Властелин котов – звучит круто.
– Ага, а сейчас я Антон Чайковский. Встречайте: балет «Чайкунчик».
Он, кажется, хотел меня насмешить. Я правда улыбнулась, и это придало мне сил сказать то, что надо было сказать.
– У меня… – начала я, пока так удобно было смотреть на чайку, а не на него. – У меня получилось. Я заставила Гудвина сжать снежинку. Но на него она не действует.
Антон вздохнул. Мы стояли совсем близко, и наши пальцы иногда все-таки встречались на чайке.
– Расскажешь, что еще там случилось?
Про отца – ни за что. Но хотелось, чтобы он понял, зачем я устроила тот погром.
– Он пытался заставить меня сжать снежинку, потому я и открыла те двери. Не хотела исчезать. Оно как-то… само.
Меня дрожь прошила, и Антон задел пальцами мою руку, на этот раз как будто специально. А потом негромко произнес две строчки, ритмично, как стихи:
– Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы. Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир.
– Опять футуристы какие-нибудь?
– Нет, это Дилан Томас. Но там как раз типа… Типа про то, чтобы не умирать без борьбы. Так что разнесла там все и разнесла – на фиг этот дворец.
Я грустно усмехнулась. И это при его любви к старинным зданиям!
– Теперь ты рассказывай, – сказала я и наконец посмотрела на него. Антон сделал вид, что не понимает, о чем я. – Ты бы не стал раздавать свои драгоценные ключи просто так.
– Слушай, ты только в себя пришла, вся белая, мы вообще не могли тебя в чувство привести, я не…
Я убрала руку с чайки и всем телом развернулась к нему, показывая взглядом, что не буду все это слушать.
– Ладно! – выпалил Антон. – Клан опять начал выбрасывать людей за двери. Всех подряд, кого догонят, даже детей. Начал сразу после… Короче, сегодня. Мы с Вадиком все обсудили и договорились, что я останусь сторожить тебя, а он собрал оставшихся трюкачей, раздал им жвачки, и они закрыли все двери, какие нашли. – Он говорил сбивчиво, торопливо, я видела, что он бы орал от безнадежности и страха, если бы не держал себя в руках. – Клану труднее творить всю эту дрянь, если некуда тащить жертв, так? Правда, за это время открылась еще парочка дверей, а Клан же теперь сразу их видит, и они… Мы решаем проблему.
Решают! Проблема стояла прямо перед ним. Меня замутило. Послание Гудвина было кристально ясным. «Раз тебе дорог этот город, приходи ко мне, я дам тебе снежинку, и ты отсюда исчезнешь. Пока ты этого не сделаешь, я буду уничтожать всех, кого могу уничтожить». И я бы это сделала, но…
Гудвин не остановится, будет выкачивать из этого мира все, что может, пока не разрушит его до основания. Есть ли все эти люди в настоящем Петербурге? Я не знала фамилий остальных, но полгода искала Антона во всех соцсетях, изучила фотки всех Антонов его года рождения. Даже тех, которые живут не в Питере, даже тех, которые не указали фамилий. Его не было.
В прихожей щелкнул замок и распахнулась дверь. Антон даже не дернулся – кажется, узнал шаги вошедшего, а вот чайка всплеснула крыльями, почесала клювом перья и улетела.
– Антоха, давай еще ключи, – прошептал Вадик, приближаясь к комнате. Заглянул и сразу заговорил громче. – Ой, трюкачка, ты проснулась! Короче, Тоха, либо давай ключи, либо сам езжай, а я посторожу. Мы составили список адресов, где еще открыто. У нас уже сил и «закрывашек» не хватило.
Он сел на микротабуретку и с трагическим видом откинулся головой на стену.
– Чего там в городе? – спросил Антон.
Вадик ответил матерно и очень исчерпывающе. Антон подошел к жестяной коробке из-под печенья, стоявшей на письменном столе.
– Погоди, – сказала я и обхватила себя за бока.
Как же тут холодно! Антон коротко глянул на меня и, оставив коробку в покое, подошел к окну и закрыл его.
– Не трогай ключи, пригодятся еще, – сказала я, глотая слова от спешки. – Поехали, я все закрою.
– И не думай. Ты только что…
– Я поеду! – раздраженно крикнула я, сама от себя такого не ожидая, и поморщилась. – Простите. Короче, я… Я в порядке. Едем, Антон, ну, быстрее.
И я зашагала в прихожую, чувствуя, как противно дрожат ноги.
– Эй! Хоть поешьте! – крикнула Белла из кухни.
– Вадик, оставайся, чтоб я тебя по всему городу не искал, если что. – Антон торопливо натянул кроссовки. – Вдруг Гудвин все-таки пошлет сюда своих болванов искать Ромашку? Беллу прикроешь.
Вадик пришел с оберткой от вафель, обратная сторона которой была покрыта неразборчивыми каракулями, и протянул мне, но Антон выхватил бумажку у него из рук и сунул себе в карман.
– Твой почерк только сумасшедший разберет. Сиди тут!
По первому адресу, который даже Антон разобрал с трудом, оказался двор с бюстом какого-то, наверное, известного человека. Удивительный город, где памятник можно встретить прямо на детской площадке! Трещина в земле здесь уже расползлась до неприличных размеров. Дверь сияла посреди двора, качели, горка и бюст валялись рядом, вывернутые из земли. Конечно, никаких детей тут не было – да и взрослых тоже. Разлом уже дополз до улицы и разбил асфальт. Если это одна из новых дверей, какими же злыми они стали! Вдруг это тоже из-за меня? Я осторожно подошла, как по палубе корабля в бурном море. Дверь висела уже практически в воздухе, разрушив под собой все.
Я сделала Антону знак не подходить – еще не хватало, чтобы он ногу сломал. Шепча какие-то успокаивающие глупости, по дуге обошла дверь, кое-как дотянулась через разлом и закрыла ее. Дверь растаяла, и на душе у меня стало легче. Хоть чем-то я до сих пор могу быть полезной! Антон мне сдержанно поаплодировал, и я мучительно подумала: вот бы работать так каждый день. Ну, только без разрушений. Но вместе.
Улицы были совершенно пусты, словно город вымер. Похоже, слухи, что Клан выбрасывает за двери всех подряд, разнеслись, как пожар: почти все магазины, аптеки, кафе стояли закрытыми.
В дороге Антон, как ни странно, болтал: мы поменялись ролями, и теперь он пытался растормошить меня, как когда-то я – его. В основном истории были про то, как он однажды героически что-нибудь закрывал на улицах, по которым мы ехали, или в драке отобрал у клановцев артефакт – причем их было двое, а он один! Я почувствовала к нему мучительную жалость. Он провел всю жизнь, закрывая двери. Если бы Гудвин не избавился от основателей Стражи, все было бы по-другому.
Вторая дверь, брошенная Кланом нараспашку, оказалась на гранитной набережной. Я добралась до нее, прыгая через трещины и обломки гранита. Что меня теперь не пугало, так это двери.
Около третьей двери мы наконец встретили Клан. Два паренька спортивного вида – Гудвин уже и школьников нанимает? – через сквер тащили к двери подростка в велосипедном шлеме. Видимо, тот ехал по своим делам, надеясь проскочить через пустой город незамеченным, но его стащили с велосипеда и решили запихнуть в ближайшую дверь. По лицам двоих парней было ясно, что им это нравится не сильно больше, чем третьему, но все его попытки освободиться они пресекали пинками и ударами в живот. Интересно, на что они потратят заработанные у Гудвина деньги в мире, где невозможно купить крутой мобильник?
– Ну давайте, вы чего, – прошептал Антон, пока мы вылезали из машины.
Он смотрел вверх, туда, где кружили чайки, но они его больше не слушались и безмятежно пролетали мимо, показывая, что с Кланом ему придется разобраться самому. Антон догнал клановцев, и, пока они вместе с оживившимся велосипедистом с ними дрались, я добралась до двери и захлопнула ее. Мне все еще было тошно и холодно то ли от усталости, то ли от круговорота открытых и закрытых мной дверей, то ли от новостей про отца. Я присела на опрокинутую скамейку, выжидая, пока голова перестанет кружиться. Вдалеке раздавались ругательства, проклятия и благодарности: Антон и велосипедист одолели противников, и те скрылись. Когда Антон подошел ко мне, я встала, сделав бодрое лицо. В городе полно людей, которым хуже, чем мне.
– Поехали дальше, – сказала я.
– Список адресов от Вадика закончился.
– Будем просто ездить и искать.
Мы загрузились машину, но волшебные двери Антон высматривал плохо. Даже, скорее, не высматривал совсем, глядя только на дорогу, и пришлось заняться этим самой. Мы проехали по длинному мосту и зачем-то притормозили около шикарного советского здания со стеклянными стенами. В витринах первого этажа стояли стильно одетые манекены. Мы вышли из машины, но, как я ни высматривала волшебную дверь, не могла ее разглядеть.
– Это Дом мод. Мы на Петроградке, я тут редко бываю. Секунду, проверю… Открыто! – Антон зашел, я за ним: видимо, призрачная дверь что-то крушит внутри. – Я слышал, сейчас тут нешикарно. Полгода назад, до всей этой истории с выкидыванием за двери, было лучше, а теперь люди боятся куда-либо ходить. Кайф, что эти ребята сегодня все-таки открыты. Рассчитывал на них.
Я тащилась за ним, и мир как будто сузился до пространства под ногами. Всю жизнь я вспоминала отца с чувством потери и незавершенности. Теперь незавершенность исчезла, а чувство стало тяжелее раз в сто. Что мне делать? Что делать? Пока мы ехали по эскалатору вверх, Антон прочитал мне дурацкое стихотворение про девушку в пенсне, которая увидела в витрине шикарно одетый манекен. Я вымученно улыбнулась, чтобы сделать ему приятно.
– …И вот «Ленинградодежда», про которую там говорится, – это было управление по пошиву, ему и Дом мод принадлежал, – взбудораженно объяснил Антон. – То есть, возможно, этот манекен она увидела прямо здесь!
Потрясающе. Только Антон мог впечатлиться такой информацией. Я промычала что-то в знак согласия и зашагала за ним вдоль рядов одежды. Пол не трясется, гул не слышен. Интересно бы посмотреть, какие бренды тут есть, но…
– …Тогда, в феврале, помнишь? – продолжал Антон. За этот час я услышала от него больше, чем слышала иногда за весь день. – Ты сказала, что закроешь три двери, и просила премию.
Даже смешно теперь вспомнить.
– Ты решил, я избалованная?
– Это мягко сказано! Я решил, ты ужасная. Но, короче, вспомнилось сегодня. – Он широким жестом обвел магазин. – Премия! Выбери что-нибудь.
Я уставилась на него:
– А где дверь?
– Нет. Выбери, что понравится. Я куплю. Типа… На память.
– Ты мне в прошлый раз уже носки купил. – Я подняла ногу и показала ему носок с надписью «Белые ночи, серые дни». – Помнишь?
– Помню, да. Ну, значит, в этот раз нужно что-нибудь получше. Ты мне все-таки ключи вернула. Выбирай!
Растроганная его щедростью, я прошлась вдоль вешалок – и сразу увидела то, что мне просто необходимо. Взяла с полки бледно-голубую толстовку с вышитой на груди эмблемой в виде очень глупой чайки. Антон фыркнул.
– Очень смешно. Примерять будешь?
Я натянула ее прямо на футболку, чтобы не искать примерочную. Идеально! Стащила обновку, наслаждаясь мягкой тканью, и мы пошли к кассе, за которой сидела мрачная женщина. Она читала газету – газету на бумаге! – и по лицу ее было видно: даже в день, когда клиентов нет совсем, наличие клиентов ее не радует. В моей голове уже немного улегся помпейский пепел семейной трагедии, и я снова стала замечать вот такие бессмысленные вещи.
Антон расплатился, а потом, к возмущению женщины, перегнулся через стойку, нашел там карандаш, нашел на изнанке кофты бирку с составом ткани и криво нацарапал: «От Антона».
– Хотел еще дописать «повелителя чаек», но не влезло.
Сердитая продавщица убрала подарок в пакет. Я с трепетом приняла пакет у Антона из рук. Счастье затмило мысли о моем жадном отце, который разнес на куски и мой личный мир, и мир Антона, – и тут же померкло снова. Мне не победить Гудвина, я могу только сдаться. Но перед этим… Мы так и стояли перед кассой. За большими окнами был прекрасный день, хоть солнце уже и зашло за облака.
– Помнишь, ты однажды рассказывал… – начала я и по заложенному носу с ужасом поняла, что сейчас заплачу.
Антон, кажется, тоже это услышал. Продавщица продолжала сверлить нас осуждающим взглядом, и Антон потянул меня к вешалкам, потом за них, туда, где женщина нас не увидит.
– Ты рассказывал про финал балета «Щелкунчик», – выдохнула я, прижимая к себе пакет.
У меня с февраля стоял в ушах его голос, то, как грустно он это сказал: «Мари просыпается и понимает, что все это был сон. Она уснула под елкой в новогоднюю ночь, и ей привиделась борьба крыс с игрушками, и принц, и даже танцующие чай и кофе».
Даже если Мари еще раз попадет в свой сон, однажды она все равно проснется. Мне придется вернуться, пусть время в реальном мире и стоит пока на паузе, – но я хочу сделать это на своих условиях. Пусть этот волшебный мир поможет мне еще раз.
– Гудвин как крысиный король, – сдавленно проговорила я. – Он хочет сам править в своем игрушечном королевстве. Я не представляю, как его победить, Антон. Мне нужно пойти к нему, взять снежинку и исчезнуть, иначе он все тут разнесет. Другого выхода нет. Но я подумала, вдруг перед этим я могу… Если ваш мир правда мне помогал… – Я схватила Антона за руки своими ледяными пальцами и зажмурилась. Пакет с толстовкой шлепнулся на пол. – Пусть моя сила перейдет к тебе. Хочу, чтобы ты умел все, что могу я.
Я встряхнула его руки. Ничего не произошло – а я надеялась на какую-нибудь красивую вспышку синего сияния. Ну же, пусть избранником дверей будет тот, кто этого заслуживает больше! Антон выпутал свои руки из моих, взял меня за плечи и подтянул ближе.
– Как же меня достало ни во что не врубаться. Ты никогда не говоришь о себе ни слова. Никогда ничего важного, заметила? Дай мне хоть один шанс тебя понять, – негромко сказал он, глядя мне в глаза. – Во дворце Гудвина что-то произошло. Я, по-твоему, слепой? Скажи все как есть, и мы вместе подумаем. Я не отстану. Говори.
Правду говорить тяжело. Особенно плохую. Особенно о себе. Но сказать ее было таким невыносимым облегчением, что слова вырвались сами.
– Гудвин – мой отец.
– Что?
– Думала, он просто ушел от нас, но он ушел… сюда. Через дверь. Как раз пятнадцать лет назад. С этого, возможно, все и началось.
Я вжала голову в плечи. Антон растерянно шевельнул губами, но ни звука произнести не смог, а когда наконец заговорил, сказал то, чего я не ожидала:
– Гудвин не может быть твоим отцом. В тот день, когда он выкинул маму за порог, он сказал ей, что она зря привела меня с собой. И цитирую: «Будь у меня дети, я бы с ними так не поступил».
Я невесело рассмеялась:
– Это было издевательство. Он сказал, что не создан для отцовства и скрылся сюда, потому что семья его достала. Начал новую жизнь.
– Так вот почему ты все это можешь… Тебе нельзя уходить, – выдохнул Антон, пропустив все лишнее и ненужное, и вдруг нервно хохотнул. – Это все новости? Ну, могло быть и хуже. Козел мне сказал: «Понимание – самая дорогая валюта в мире». А у тебя есть то, чего ни у кого здесь нет: ты его понимаешь. Если кто-то может с ним разобраться, это ты. – Он нагнулся за упавшим пакетом и сунул его мне в руки. – Никто не помнит день, когда открылась первая дверь. Мне всегда казалось, что это странно и что если бы мы могли вспомнить… А Журавлев что-то знал, от него и пошла эта легенда про мощный первый артефакт. Он понимал двери и сказал: первая дверь была самой важной. И больше из него ничего не вытрясли. Вдруг первая дверь – это та самая, через которую явился Гудвин? – Антон со свистом вдохнул. – Первый артефакт действует только на тебя, Ромашка. Я сжал его – ничего. Гудвин сжал его – ты говоришь, тоже ноль эффекта. Почему?
– Не знаю, – пролепетала я: у меня до сих пор в голове не укладывалось, как спокойно он принял новость.
– В тот день, когда я выкинул тебя за дверь… – Он провел руками по моим плечам. – Прости, кстати. Я не извинился. Я должен тебе слишком много извинений. Короче, я тогда подумал, что преступление не так уж трудно скрыть там, где нет свидетелей. Вспомни хоть что-нибудь! С какой стати самый первый артефакт действует только на тебя? Тебе сколько лет было, когда Гудвин сюда ушел? Пять?
Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. Я даже не представляла, что разделить с кем-то свои проблемы может быть так приятно и… эффективно.
– У меня есть теория, – сказал Антон. – Если ты была с ним в тот день, ты могла что-то видеть. Ты свидетель, которого он с самого начала хотел заставить о чем-то забыть. А знаешь, кого он выкинул за двери первым? Журавлева. Раз уж тот понимал двери, видимо, тоже знал что-то лишнее.
– Ты мог бы учиться в университете, – завороженно пробормотала я, ощущая этот потрясающий момент каждой клеткой себя.
– Может, еще и начну, когда со всем разберемся. Короче, что нам надо, так это понять Гудвина. Откуда взялись двери? Что он сделал, чтобы попасть сюда? Может, убил кого-то или… Не знаю.
Я прикрыла глаза. В голове у меня словно включили свет. Я была с отцом в тот вечер, и мне казалось, мы были одни в квартире, но правда: вдруг он о чем-то умолчал?
– Артефакт памяти, – прошептала я, всем телом чувствуя, как близко стоит Антон. Это вызывало не панику, что-то совсем далекое от нее. – Двери давали нам артефакты, которые пригождались тем, кого мы встречали. Артефакт памяти помог бы мне вспомнить то, что я забыла?
– Весьма вероятно.
А я подкинула его старушке… Не жалею, но вдруг дверь дала его именно мне? Потом я вспомнила, как счастлива была Василиса, и на душе потеплело.
– Мне нужен еще один такой артефакт, – сказала я одними губами, и Антон наклонился ближе, чтобы расслышать. – Такой можно где-то достать?
Раздвинулись вешалки с одеждой, которые отгораживали наш уголок, и я распахнула глаза. На нас сурово смотрела продавщица.
– Голубочки, вам обязательно делать в магазине вот это все? Пошли вон! Весь город рушится, а они тут обжимаются! На выход!
– Мы не…
Но она так смотрела на нас, что мы выскользнули из-за вешалок и торопливо пошли к эскалатору.
– Поищем, – сказал Антон, нервно посмеиваясь. – Но придется все рассказать нашим, без них не получится.
– Нет! Не говори им. Они меня возненавидят.
– Напомнить, что я предал Стражу, а со мной все еще общаются? Похоже, они крепче, чем я думал.
Я посмотрела на пакет у себя в руках. Потом вытащила из него толстовку с чайкой и натянула на себя. На улице солнце как раз зашло за облака, ветер поднялся – как раз будет не жарко. В такой одежде можно горы свернуть. Я скатала пакет и бережно убрала в карман. Сохраню его. Возможно, даже повешу в рамку.