Глава 12. Что-то грешное
Движения поспешные:
Наверное, опять
Кому-то что-то грешное
Приходится скрывать.
Наша компания, сидящая на кухне, выглядела комично. Присутствуют: я (дочь злодея), Антон (благородный герой), Вадик (друг героя), Белла (добрая мама для всех) и пустой стул (точнее, мини-табуретка). Табуретка ждала человека, которого я не могла себе представить в этой тесной квартире.
– Подведу итоги своего шока. – Вадик глотнул прямо из бутылки коньяка, которую держал на коленях, не выпуская ни на секунду. – Мы в каком-то ненастоящем мире, а может, и мертвы. Черт, я в детстве подслушал, как Павел Сергеевич это с кем-то обсуждал, но думал, он шутит! Дальше: Гудвин считает город своей фермой для получения артефактов и торгует ими не только у нас, но и в другом, типа настоящем мире. Дерьмо собачье! Ты, трюкачка, его дочь, но, когда они с твоей уважаемой матерью тебя зачали, Гудвином он еще не был. И стал он им как раз той зимой пятнадцать лет назад, про которую мы все так мало помним. А ты, Антон, так спокойно про это говоришь, будто не ты самый депрессивный тип во вселенной, который годами отказывается общаться с людьми. Даже когда они приходят к тебе домой и пытаются накормить с ложечки. А это значит, как я всегда и говорил, что ты люто запал на эту девчонку и тебя не смутило бы, будь она хоть вампиром. Еще, полагаю, это значит, что всем нам конец. Я все уловил или есть еще новости?
До последней пары фраз все шло хорошо, и мы с Антоном кивали, как заведенные, но под конец я вспыхнула:
– Не запал он на меня!
Получилось как-то слишком испуганно – я боялась, что мне будет слишком больно, если он успеет сказать это первым. Я глянула на Антона, смущенная тем, что Вадик неверно все понял. Антон сверлил его взглядом, весь красный и злой – кажется, не смог придумать, как прокомментировать такую глупость. Принцы из «Щелкунчика» не западают на девчонок с плохими стрижками и в дурацких футболках, они с ними только дружат. Это каждый знает.
– Если он достанет тебя своим занудством, обращайся. – Вадик повернулся ко мне и прижал руку к груди. – Я покатаю тебя на машине чуть получше, чем у этого баклана, а ты за это скажешь папочке, чтоб не убивал меня. Уговор?
Я натянуто улыбнулась, показывая, что оценила шутку и мечтаю вернуться к основной теме беседы. Приятно, конечно, что они так храбро приняли все безумные новости, но…
– Он уже читал тебе стихи? – не унимался Вадик. – Если он перешел к этой стадии, скоро начнет делать идиотские подарки. Потом ты не выдержишь напора его ухаживаний в стиле деда, бросишь его, и он придет плакать на моем плече. Такое разок уже было! Бросай его заранее, со мной веселее.
– Я тебя убью, – холодно и веско сказал Антон.
И угрожающе, как мог только он, с его-то ростом, встал из-за стола. Белла, продолжая намазывать масло на бутерброды, глянула на них так, будто сознает, что ее любимым детишкам нобелевскими лауреатами не стать, но принимает их и такими.
– Ну хватит! – взмолилась я. – Повеселились, и давайте к делу. Мне нужен артефакт памяти. Антон сказал, вы знаете, где такой найти. Но помогать мне опасно, так что объясните, где его взять, а дальше я сама.
– Проблема не в том, чтобы – ай! – найти его, – сказал Вадик, все-таки успевший получить от Антона в плечо. – Проблем три: пробраться туда, найти и забрать. Пробраться – это ко мне, я отвлеку клановцев. Всегда знал, что умру молодым! Хоть жвачки не придется больше делать, запах синтетической клубники с бананом преследует меня в кошмарах. Найти – это к Павлу Сергеевичу: только он разбирается в своей безумной картотеке, и у него есть доступ к хранилищу. Забрать – ну, это уж ты сама. А про опасность – солнце, ты за столом с людьми, которые едят опасность на завтрак. Последние полгода мы только и делаем, что жизнью рискуем, так что не пугай ежа голой… О! Минутку.
Из прихожей раздался надтреснутый звук дверного звонка. Антон мрачно глянул на меня.
– Извини, он тупой.
– Конечно. В смысле…
Сама запуталась, что хотела сказать, но тут Павел Сергеевич зашел на кухню и спас меня от неловкости. Я удивленно уставилась на него. В те несколько раз, что я видела главу Стражи, он был безупречен, словно пришел прямо с фотосессии для бренда мужской одежды. А теперь ясно было: два дня у него прошли так себе. Он не брился, не причесывался, одет в тот же костюм, в котором его выгнали из Стражи, только жутко мятый. То есть он, вероятно, еще и не мылся.
– Паша, – растерялась Белла. – Я бы спросила, все ли с тобой нормально, но ясно, что нет.
Он опустился на мини-табуретку – остальные стулья были заняты – и потянул узел галстука. Даже не снял его за два дня! На табуретке он смотрелся так же, как Антон, – это посадочное место, похоже, тут берегли для самых высоких.
– Представляете, – сказал Павел Сергеевич голосом человека, который с нашей последней встречи успел немного сойти с ума. – Я пытался утопиться. Положил в карманы пиджака гантели. Но они вывалились, когда я упал в Неву, и я выплыл. Снотворное мне не продали в аптеке. Я планировал прыгнуть с крыши, но под домом начали делать ремонт дороги, ужасно шумели, и мне пришлось уйти домой. Не думал, что наши городские службы еще хоть что-то ремонтируют!
– А топились вы, судя по виду костюма, в нем же, – медленно произнес Антон.
– Вы так эффектно зашли! – Вадик брякнулся на свой стул. – Я даже забыл, о чем мы болтали.
– Короче, мы вовремя тебе позвонили, Паш, – сказала Белла. – Денек у тебя так себе.
– Не пытался покончить с собой аж с тех пор, как появились двери, – выдохнул Павел Сергеевич. – Это сложнее, чем я думал.
Для тех, кому нравятся уже немного седые мужчины, он был вполне ничего – и в ошарашенном, потрепанном виде, как ни странно, смотрелся даже лучше, не таким прилизанным и унылым. А потом я поняла, о чем он говорит, – и навострила уши.
– Погодите. Вы… Стоп. Вы, случайно, не помните, как открылась первая дверь?
– Сам день открытия – нет, – произнес он, глядя в одну точку. – Но у меня были трудные времена, это помню.
Белла встала, тяжело опираясь на стол. Дотянулась до чистой чашки и налила в нее чаю. Вадик тут же плеснул в нее коньяка, подвинул чашку Павлу Сергеевичу, а бутылку протянул Антону.
– Я за рулем, – огрызнулся Антон, который явно не простил глупых шуток про его неземную любовь ко мне. – Ты вроде бы тоже?
– Ты всех нас подвезешь, – добродушно сказал Вадик. – Белла остается, так что мы влезем в твою машину. Трюкачка, хочешь – садись ко мне на колени.
– Буду ждать вас дома, – серьезно сказала Белла и показала на свой гипс, словно без этого никто бы не понял, почему она остается. – Приготовлю что-нибудь, чтобы не волноваться. Или лучше почитать…
– Насколько трудные у вас были времена? – спросила я, повернувшись к Павлу Сергеевичу.
Тот залпом выпил чай и туманно посмотрел на меня. Он всегда казался мне каким-то сломленным, но хотя бы не подлецом или грубияном. Дома мне так не хватало добрых взрослых, что для симпатии хватало и этого.
– От меня ушла жена. На работе не ладилось. Жить не хотелось.
– А интернет у вас в то время был?
– Да, как у всех. Но с появлением дверей все перестало работать: интернет, мобильные телефоны. Я расстроился, но потом как-то… удивительно быстро забыл про то, зачем они вообще нужны. Мне стало так спокойно. Пятнадцать лет почти не хотелось себя убить!
И тут я еще кое-что поняла:
– Поэтому вы согласились на должность главы Стражи. Гудвин избавился от предшественников, вы решили, он и вас убьет.
– Думал, хоть где-то принесу пользу своим депрессивным характером, – бледно усмехнулся он.
– А ты помнишь, как все это началось? – Я повернулась к Вадику. – Как открылась первая дверь?
– Нет, ты чего. Все даже с трудом вспоминают, что было до. Помню, что отец давал мне пинка, когда напьется, но все это какое-то… смутное. Павел Сергеевич хоть что-то помнит про мир без дверей, но таких, как он, мало.
В моей голове забрезжила идея. Огромная, непрошеная, но было в ней что-то… Точное. Отец вчера сказал, что перед тем, как для него открылась дверь, он чувствовал себя несчастным. Про Вадика Антон говорил, что его родители были алкоголиками – тоже веселого мало. Вдруг это всех тут и объединяет?
– Белла, а у вас, случайно, не было трудных времен?
– Были. – Она бледно улыбнулась. – У кого их не бывает, Танечка? Но все тоже смутно. Мама болела, хоть я уже и не помню чем, а еще меня кто-то бросил. Когда двери начали открываться, мама выздоровела, и я всегда была им за это благодарна – думаю, их магия ее и вылечила. У нее даже дар трюкача появился! Поэтому мы обе пошли сюда работать.
– А у тебя проблемы были? – спросила я у Антона.
И запоздало прикусила язык: конечно, были – у него же нет отца.
– Нет, – оскорбился он. – Ну, я не помню, но мне было шесть, какие проблемы? Мы жили с мамой, придумывали всякие игры, она меня любила. Ну да, я был плаксой, но я просто… такой. Отсутствие отца – это не худшее в жизни. Есть теория, что Стража притягивает заблудших и несчастных, но я попал туда только из-за мамы.
Он говорил так зло, что мне захотелось коснуться его плеча, сказать: «Ясно, прости, все нормально», но я остановила свою руку, иначе Вадик засмеял бы его окончательно.
– Я подумала, что… Слушайте. – Я встала и уперлась обеими руками в обеденный стол. Он надрывно заскрипел. – Видимо, из-за того, что я дочь Гудвина, я как будто чувствую этот мир, и…
– Вы дочь Гудвина?! – Павел Сергеевич на секунду даже вышел из ступора.
– У, добро пожаловать в клуб классных новостей, – махнул рукой Вадик. – Мы вас потом в курс дела введем. Так, и что?
– На что угодно спорю: двери шаловливые, а не злые. То, что дает силу этому миру, правда хотело помогать людям. И я не знаю, как мой отец, которому плевать на всех, смог сюда попасть. Вдруг он и правда что-то скрыл? Может, он в нашем, обычном мире нашел какой-то волшебный предмет или… Не знаю. Мне нужен артефакт памяти.
– Доступ в хранилище есть только у вас, потому мы вам и позвонили, – сказал Вадик Павлу Сергеевичу. – Извините, что помешали вашим планам. Простите! Ужасная шутка.
– Если я вспомню, что было в тот день, когда папа ушел сюда… Вдруг узнаю хоть что-то ценное?
«Расскажу вам, а потом сдамся Гудвину», – прибавила я про себя. При мысли о том, что со всеми здесь скоро придется расстаться, сердце у меня сжалось.
– Конечно, всю картотеку артефактов я в голове не держу. – Павел Сергеевич вопреки новостям приободрился. Сидеть на этой кухне точно было лучше, чем прыгать с гантелями в реку. – В последнее время мы многое раздали людям, плюс я вынес из хранилища немало артефактов быстрого действия, чтобы трюкачам было чем защищаться. Жаль, что сейчас у меня уже ничего не осталось…
– У меня есть один, – сказал Антон. – Но я понятия не имею, что он делает, – мы его вчера подобрали.
– Ну, без отдела исследований мы и не узнаем, храни до лучших времен, – пожал плечами Павел Сергеевич. – Еще Клан мог разграбить хранилище – хотя, надеюсь, запутанность картотеки их на этом пути немного задержала. У Гудвина есть и свои приборы исследования артефактов, но это все дело небыстрое, а без точного понимания, что делает конкретный артефакт, он бесполезен.
Мы с Антоном переглянулись, думая об одном и том же. Похоже, никто в этом мире не поступал так, как я делала уже два дня: не использовал артефакты без малейшей уверенности, что будет.
– Узнаем только на месте, – продолжал Павел Сергеевич. – Я отведу вас туда, проверю по картотеке. Если найдется нужный артефакт, проверим ячейку с ним – и будем надеяться, что он на месте.
И никаких цифровых онлайн-архивов… А в моем мире наверняка можно было бы такое проверить, не выходя из-за компа!
– Хранилище прямо в здании Стражи, картотека там же, – вставил Антон. – Быстрее всего пройти через главный вход, но безопаснее – в один из боковых. Предлагаю безопасность.
– А я предлагаю ворваться в центральный холл и крикнуть, что это ограбление! – воскликнул Вадик. – Ладно, шутка. По клановцам сегодня видно было, что Гудвин после встречи с трюкачкой устроил им головомойку. Они такие злющие, как будто у самих поджилки трясутся. Лучше их не доводить.
Павел Сергеевич встал и охнул: на этой табуретке у кого хочешь спина заболит. Белла сказала, что поможет всем собраться, и пошла в комнату, тяжело опираясь на костыль. Мне собирать было нечего, и я осталась на кухне уничтожать бутерброды. Небо за окном затянули облака, но солнце все равно просвечивало сквозь них. Какие же тут летом бесконечные дни!
– …Если это ловушка, так и скажу: «А я говорил!» – услышала я через стену голос Вадика и насторожилась. Так вот куда все ушли: совещаться без меня. – Да, она зайка, но теперь-то выясняется, что ее отец не только главный городской мафиози, он еще, может, и первую дверь открыл! Уж прости, даже в сказках злодеи любят своих доченек. А в реальности вообще покупают им бриллианты и крутые тачки.
Стены в этой квартире были тонкие – я услышала, как Вадик раздраженно выдохнул и продолжил:
– Мне кажется, она просто хочет пробраться в хранилище артефактов. Павел Сергеевич его откроет, трюкачка позовет своего папашу, и нас грохнут. Вот как все будет, помяните мое слово. Антоха, ты сам зимой говорил, что она расчетливая, хитрая и любит денежки!
– Это было в первый день знакомства, – сказал Антон. – А теперь Гудвин хочет убить ее. Отцы так не поступают.
– Сказал тот, у кого отца нет и не было.
– О да, ты-то эксперт по отцам. Напомни, за сколько твой продал тебя Страже?
На этом обмене оскорблениями оба, похоже, исчерпались и вышли в прихожую. Я быстро допила чай. Недоверие Вадика меня не обидело – на его месте я бы тоже себе не верила.
Когда мы вышли на улицу, оказалось, что погода испортилась окончательно. Промозгло, холодно, ветер с ног сбивает, но солнце по-прежнему ухитряется тускло подсвечивать облака. Антон сел за руль, Вадик мгновенно залез на переднее сиденье, будто хотел показать и мне, и Павлу Сергеевичу, кто тут главный. Павел Сергеевич покорно забрался назад, я устроилась рядом и натянула на ладони рукава толстовки, чтобы согреть свои ледяные лягушачьи лапки. Антон глянул на меня в зеркало заднего вида, полез в бардачок и бросил мне тканые перчатки для работы в саду.
– Больше ничего нет, – сказал он. – Пока печка прогреется, мы уже доедем.
Я натянула перчатки. Как ни странно, стало полегче.
– Они все в земле. Что ты ими делал?
– Закапывал свою гордость? – Вадик пихнул его в плечо. – Антон, соберись и мотор заводи!
Антон стартанул с места так резко, что Павел Сергеевич, которому явно нечасто приходилось с ним ездить, попытался пристегнуться ремнем безопасности. Ничего не вышло: машина была такой старой, что ремень ему не покорился.
– Я запомню эту поездку. Особенно если она будет последней в жизни, – сказал Вадик.
Антон включил аудиокнигу и вывернул звук на полную громкость.
Мы остановились в переулке напротив Стражи, и в очередной раз стало ясно: без трюкачей, закрывающих двери, город долго не протянет. На этой стороне проспекта высилось мрачное темно-красное здание, и в одной из его комнат за последние сутки явно появлялась шаловливая дверь. Ее уже кто-то закрыл, но трещина на фасаде и осыпавшийся угол здания теперь долго будут о ней напоминать.
– Как символично, – сказал Вадик. В его присутствии Антон всегда становился молчаливым и мрачным – то ли привык, что тот говорит за двоих, то ли правда настолько ему завидовал. – Клану теперь из всех окон на это смотреть. – Он всем телом развернулся ко мне. – Трюкачка, скажу честно: не верю я тебе. Будь у меня всесильный папочка, я бы не тусовался с какими-то лузерами. Извините, Павел Сергеевич, но это правда!
– Может, сюда глянете? – спросил Антон и ткнул пальцем в сторону здания Стражи. – Столько машин на парковке – встать негде. Гудвин что, всех своих сюда подтянул? Это усложняет дело. С другой стороны, Юсуповский раздолбали, так что куда им деться…
– Так, а план был просто войти и надеяться, что они не заметят? – спросил Вадик.
– Ну, теперь уже нет, – ответил Антон. – Вход в хранилище находится на перроне. Павел Сергеевич, а другого нет?
Я и забыла, что здание Стражи раньше было вокзалом – внутри об этом не так уж много напоминало. Тут есть прямо… перрон?!
– Есть вход через Императорский павильон, – безмятежно ответил Павел Сергеевич, который, кажется, обрел дзен. – Но поверьте, он закрыт не зря. Я пару раз заходил, и там творятся странные вещи. Вроде как в нашей комнате для писем.
И тут я кое-что вспомнила:
– Вадик, помнишь, я спросила тебя про Юсуфа, который письмами занимается? А ты сказал, что не знаешь его. Как это возможно? У вас в здании не так уж много народу.
Антон с Вадиком переглянулись.
– Письмами занимается комната с письмами, – вздохнул Антон. – Там никто не работает, это место живет своей жизнью. Туда относят письма, а дальше они сами себя по какой-то непонятной системе сортируют. Если недавно попадался артефакт, о котором кто-то просил, эти письма часто оказываются наверху стопки, но не всегда. У комнаты свои представления о том, что срочно, а что нет. Ребята из отдела изучения артефактов пробовали распределять артефакты сами, наплевав на это все, – фигня получается. Комната все знает, лучше ей верить.
– Но я видела человека, который там работает! И в феврале, и сейчас. Смуглый, седой, милый такой. Он читает все письма, даже предложил мне свое написать!
Все трое переглянулись так, будто всерьез опасались, что я сошла с ума. Я стащила садовые перчатки, чтобы не дополнять этот образ.
– И что ты попросила? – бесцеремонно спросил Вадик.
– Ну… – Плечи у меня опустились. – Узнать, куда делся мой папа, когда ушел из дома.
– Класс, – раздраженно ответил Вадик. – Ну, комната для писем не подвела. Ладно, все, заходим через Винокурцевский проезд. Надеюсь, Клан не привлекают прогулки по коридору между архивом и котельной.
– Коридор узкий, – сказал Антон. – Если там засада, меньше шансов выбраться.
– Делать им нечего, только ждать нас в этом жалком коридорчике!
– Их тут явно больше сотни человек, хватило бы и на коридорчик. А вдруг Гудвин правда знает все? И даже если нет, на их месте я бы расставил охрану не только у всех входов, но внутри, чтобы не привлекать наше внимание, если мы придем. И вооружил бы их быстрыми артефактами. И потратил какой-нибудь артефакт, который оповестит о приходе гостей, вроде тех, которыми они наверняка пользовались в Юсуповском.
– Вредно так много книжек читать. Быстрее войдем – быстрее выйдем, – сказал Вадик. – Я старше тебя, и я трюкач, так что захлопнись и вперед. Объезжай через квартал, чтобы они машину не заметили, и все будет окей.
Антон издал протестующий звук, но завел мотор. Павел Сергеевич прикрыл глаза и откинулся на спинку. Похоже, он был доволен, что вопрос решился без него. Я вздохнула. На премии «начальник года» он вряд ли попал бы в шорт-лист.
Увы, оказалось, что книги Антон читал не зря. Мы остановились на улочке слева от Стражи. Ее здание с огромными окнами нависало над нами, как исполинская оранжерея. Антон первым подошел к зданию и, напряженно озираясь, открыл неприметную дверцу. Не заперто. Мы втроем зашли следом и оказались в узком, совершенно не впечатляющем коридоре, который мог быть в любой поликлинике или домоуправлении. Ну надо же, в этом потрясающем здании есть и такие закоулки!
Мы были на полпути к закрытой двери в конце коридора – и тут она распахнулась. За ней стояли трое. Один из них сжал что-то в кулаке и бросил в нашу сторону сияющую голубую пыльцу. Проблема с артефактами в том, что со стороны непонятно, какое действие он окажет. Мы замерли, пытаясь оценить ущерб. Никто из нас не стал тратить время на слова «Антон, ты был прав».
А потом стены начали сжиматься вокруг нас. В первую секунду я решила, что мне мерещится от страха, но уже во вторую стало ясно: коридор правда становится уже. И очень быстро. Мы бросились к двери впереди, но парни из Клана с довольными криками захлопнули ее у нас перед носом. Видимо, решили, что коридор расплющит нас и без их помощи.
В коридор выходило еще несколько дверей, и все они выглядели так, будто их не отпирали лет по десять. Они тошнотворно надвигались на нас, как в каком-нибудь страшном квесте, но, к счастью, не только у Гудвина с дверьми особые отношения. Я нажала на ближайшую ручку, она щелкнула и открылась. В помещении было темно и пыльно, я ввалилась внутрь, утягивая за собой остальных, и захлопнула дверь. Каждая секунда, которая осталась мне в этом волшебном мире, прежде чем Гудвин от меня избавится, была такой драгоценной, что тратить хоть одну на страх казалось преступлением.
– Быстрее, ищите любую дверь! – зашептала я, щупая стены и натыкаясь то на край полки, то на неустойчивую башню из коробок, то на огнетушитель.
Вот бы выключатель попался, чтобы свет включить, – но увы.
– Тут нет дверей, – сказал Павел Сергеевич своим печальным низким голосом. Таким только некрологи зачитывать! – Я знаю здание, это просто архив.
Ну, все не может так глупо закончиться. В глубине души я верила: этот мир признает меня не только из-за кровного родства с Гудвином. Город хочет, чтобы я его спасла, и я отказываюсь провалить свою миссию в пыльном архиве, полном шкафов с больно бьющими углами.
Дверь в архив распахнулась. Парни из Клана, похоже, не сразу решились зайти в стремительно сужающийся коридор, но страх перед Гудвином их все-таки заставил. Интересно, что тот приказал им сделать с нами, когда поймают? Не будем проверять. Шкаф, еще шкаф, спина Антона, шкаф, а потом… Потом я нащупала что-то похожее на дверь. Потянула ее на себя – и архив залило светом. Я обернулась, увидела клановцев, которые протискивались сюда из коридора, ставшего едва ли не плоским – как их самих не расплющило! – и выпихнула своих спутников вперед, не особо всматриваясь, куда мы попали.
Мы стояли в невероятно красивом коридоре, выложенном светлой плиткой. Наверх, в галерею со стеклянным потолком, вели несколько кованых винтовых лесенок, таких узких, будто они предназначены для гномов или очень хрупких дам. Я узнала это место – в феврале Антон сдавал артефакт в один из местных кабинетов, а я увязалась за ним.
– Не знал, что сюда можно так попасть! Класс, бежим, – выдохнул Вадик.
Я краем глаза глянула на Антона. Он был в режиме «деловитый гончий пес» – это сосредоточенное выражение появлялось на его лице, когда он собирал артефакты или готовился навалять Клану.
К сожалению, когда сотня человек сторожит здание и рыщет в поисках четверых, пустой коридор недолго остается пустым. Мы успели пробежать несколько метров, когда из-за угла нам навстречу расслабленно свернули четверо парней. Глаза у них удивленно расширились – в этом коридоре они нас встретить не ожидали.
– Лестница, – выдохнул Антон.
Мы метнулись к ближайшей витой лесенке, но один из парней уже выхватил артефакт и разбил его – видимо, ими вооружили все патрули. Он бросил в нашу сторону сияющую пыльцу – и Антон среагировал со скоростью, достойной гончего пса. Он заслонил нас, вытащил из кармана какой-то артефакт и выставил его перед собой.
Зеркальце. То самое, которое подарила нам дверь в разрушенном переулке, которую я создала, чтобы уйти. Антон не успел даже его разбить, просто сделал то, что обычно делала я: понадеялся, что сработает. И сработало: все четверо парней рухнули на спину, удивленно моргая.
– Ух ты! – Вадик хохотнул, забыв, что надо бы вести себя потише. – Я знаю их артефакт, он мне попадался – от него тело немеет. Зеркало отразило его действие и оно попало на них самих? Вот бакланы! Крутая штука.
За время его речи Антон успел взлететь по лесенке вверх, прыгая через несколько ступеней. Я неслась за ним. Прекрасная галерея со стеклянным потолком сейчас показалась мне совсем не прекрасной: по ней к нам с двух сторон бежали клановцы, услышавшие шум.
– Ребят, вы – на перрон, я отвлеку, – пробормотал запыхавшийся Вадик и вдруг фальшиво заорал: – Все за мной! Надеюсь, зал с картой не охраняют, нам надо туда прорваться!
И он бросился прочь от нас.
– Вадик! – крикнул Антон и, размахнувшись, кинул ему сияющее голубое зеркальце.
Тот ловко поймал и помчался дальше. Половина наших преследователей уверовали в его маневр и помчались за ним, а мы вслед за Павлом Сергеевичем рванули к широким дверям – там я никогда не бывала. На Антона бросился какой-то здоровяк, едва не сбив его с ног, я замерла, как испуганный суслик, но Антон без всяких артефактов врезал ему кулаком в нос и распахнул двери.
Мы оказались на перроне. Никаких поездов здесь не было уже лет пятнадцать, рельсы заржавели, между шпалами росла трава, но как же красиво! Тут можно было снимать фильм про влюбленных столетней давности, один из которых уезжает в дымящем поезде навсегда. Но сейчас вместо влюбленных здесь было только пять парней с сигаретами. Они были на дальнем конце платформы, возню в здании услышали с опозданием и сейчас торопливо тушили сигареты. Антон на них даже не глянул – все его внимание занимала элегантная будка с надписью «Багажная подъемная машина». Он бросился к ней, как спринтер, я не отставала, и даже Павел Сергеевич не подвел.
Он с размаху приложил ладонь к стальному цветку, украшавшему будку, и дверцы подъемной машины разъехались в стороны, как дверцы лифта. Мы влетели в узкую кабинку, дверцы закрылись, и платформа, на которой мы стояли, с лязгом поехала вниз.
– Доступ еще работает! – задыхаясь, просипел Павел Сергеевич, всем телом навалившись на стенку. – Хранилище узнает того, кто… кх… принял на себя ответственность за здание. Еще Журавлев настраивал… Ох, мои легкие…
Дверцы разъехались в стороны. Перед нами тянулись ряды высоких шкафов, состоящих из маленьких выдвижных ящиков – как шкафы с библиотечными карточками. Павел Сергеевич подбежал к ближайшему из них и начал ловко перебирать карточки.
– Он может быть на слово «память», или «вспомнить», или «воспоминание»… – бормотал он, дыша тяжело, как усталый курильщик. – Артефакт бывает трудно описать, а еще бывают несколько разных со схожим действием. У нас путаница с ключевыми словами – обычное дело.
Антон его не слушал – он смотрел только на закрытые дверцы лифта, того самого, в котором мы спустились. Наверху раздавались едва слышные отсюда голоса, шум, топот. Я очень надеялась, что лифт впускает только Павла Сергеевича, а способность Гудвина к открытию запертых дверей не распространяется на эту. Наверху раздался грохот. Похоже, клановцы ломали лифт.
Карточки так и мелькали у Павла Сергеевича в руках – он открывал то один ящик, то другой в порядке, известном лишь ему. Чудо, что с такой системой хранения Стража ухитрялась хоть для кого-то находить артефакты.
– «Помнить», «реминисценция», «потеря памяти», «отголосок», «запоминать»… – Павел Сергеевич вытаскивал карточки одну за другой и раздраженно совал обратно. – Когда артефакта нет, на карточке бледнеют чернила. Ничего нет в наличии, будто кто-то нарочно украл именно эти. О… Смотрите-ка, что я нашел в разделе «детство»! «Посещение детства» подойдет? – Он торжествующе вытащил карточку. – Статус «на месте», уровень яркости – всего лишь единица, но для однократного действия должно сработать.
Лифт наверху лязгнул и поехал. Мы на секунду замерли, потом Павел Сергеевич нырнул в один из проходов между шкафами.
– Стеллаж восемь, полка три, ряд шесть, ячейка восемнадцать, – бормотал он. – О!
Он выдвинул крохотный ящичек. Внутри что-то слабо сияло.
– Татьяна, сожмите его, максимально точно представив момент, который хотите вспомнить. И дальше – не сопротивляйтесь. – Он вложил мне в руку маленький, едва сияющий артефакт в виде бабочки. – А я встречу наших гостей.
И он легкой походкой направился к лифту. Я успела заметить, что глаза у него горят, – его просто будоражит опасность или настолько не терпится сложить голову?
– Ого, богато, – произнес голос кого-то из клановцев: видимо, они в хранилище артефактов тоже не бывали.
Я невольно огляделась в поисках еще какой-нибудь двери, которую могла бы отпереть, чтобы мы с Антоном оказались в безопасности. Но дверей не было, это хранилище как ловушка. За шкафами, около лифта, раздался звук удара. Мы с Антоном посмотрели друг на друга. И я вдруг поняла: иногда мало того, чтобы близкие тебе доверяли. Иногда надо самой довериться им. Антону придется спасти нас самому – а у меня есть другое дело. Я зажмурилась и представила все, что так долго старалась не вспоминать: я в комнате, передо мной закрытая дверь, где-то рядом папа, огромный, как великан. Сжала артефакт. Он легко разбился, пощекотав ладонь прохладной пыльцой. Я успела почувствовать, даже не видя этого, как Антон встал передо мной в проходе между стеллажами, услышать его бормотание:
– Ох, скучал по вам, парни. Ну, кто первый?
А потом над моей головой будто сомкнулась холодная вода, и все потемнело.