Глава 16. Наступает конец
Царскосельскую одурь
Прячу в ящик пустой,
В роковую шкатулку,
В кипарисный ларец,
А тому переулку
Наступает конец.
В сказке про аленький цветочек злые сестры обманули Аленушку. Перевели часы, чтобы она не успела вернуться к чудовищу. Мой отец сделал все наоборот. Он соврал, что часы идут, когда на самом деле их стрелки стояли на месте. А вот теперь они продолжили движение.
Я стояла во дворе больнички – в тот же момент, из которого исчезла. Вокруг – несколько человек пугающего вида, и вряд ли они третий день стоят, обступив меня, ровно в тех же позах. Я беспомощно оглянулась на дверь, которую сама же закрыла. Успела увидеть узкую полоску голубого сияния, а потом та исчезла без следа.
Гудвин обманул меня. Пока я была в волшебном городе, время здесь никуда не шло. И сейчас меня держали трое: один обхватил сзади за пояс, второй дергал за одежду, третий нагло лапал за грудь. В любой другой день я бы запаниковала, но всемогущество дает спокойствие. Я быстро привыкла к тому, что никто не может мне ничего сделать. Отстраненно, без эмоций я обвела взглядом лица мужчин. Прекрасная новость: Ева в порядке, она не успела мысленно меня похоронить. Плохая новость: меня действительно могут убить, и тогда я не смогу вернуться ни к ней, ни к Антону.
– Простите, что пришла сюда, – спокойно проговорила я, не обращая внимания на отвратительные руки на своем теле. – Вы хорошие люди. Я знаю, что вы ничего мне не сделаете. – Я по очереди посмотрела им в глаза. – Мне пора домой. Пожалуйста, не сердитесь.
Это их не остановило, но мое поведение точно показалось им странным. Мои крики их, наверное, раззадорили бы, и пусть у меня в этом мире не было никакой силы, я смотрела на них так, будто мои желания – закон. В любом из миров. Я не сопротивлялась, просто стояла и смотрела на них. От моего взгляда им стало не по себе.
– Да оставь ее, Серый, – пробормотал один из мужиков. Даже среди отморозков найдется хороший человек. – Не видишь, у нее с головой не в порядке. Ну в самом деле, полиция приедет, нам это зачем? Повеселились, полапали – и идемте, мясо сгорит.
Аргумент про полицию подействовал. Они нехотя отступили. Обвели меня взглядом, все еще неуверенные, стоит ли меня отпускать. Я с благодарностью кивнула.
– Спасибо. Не отчаивайтесь, пожалуйста. – Голос был заторможенный, привыкать к этому миру было все равно что привыкать к атмосфере другой планеты. – У вас все будет хорошо.
– Шагай отсюда! Ну и девка странная – шибко религиозная, видимо, – пробормотал один, сплюнул и отправился обратно к мангалу.
Я спокойно прошла к выходу с территории больнички. Вспомнила, как парень, погнавшийся за мной в феврале, сказал, что бежал за мной, потому что мой страх его развеселил. Страх привлекает хищников. Но когда свет мангала и фонариков в окнах темного здания остался позади… Вот тогда я побежала.
В подъезд своей пятиэтажки я влетела как на крыльях. У входа – никаких полицейских машин, Ева не бегает по двору в ночной рубашке, пытаясь меня отыскать. Она еще не заметила, что меня нет! Я успею вернуться – и она даже не узнает, что я уходила. Проскользну обратно к себе в комнату, а там уж подумаю, как быть.
Освещение у нас так себе, на улице светлее, чем в подъезде, – и поэтому я не сразу поняла, что произошло. Голова взорвалась болью, сзади мне на затылок опустилось что-то тяжелое, я охнула и завалилась вперед. Первая мысль: кажется, крови нет, удар не настолько сильный, просто шишка. Кто-то из тех мужиков у больнички тайно потащился за мной?
Подъезд – это темное пространство, пахнущее подвалом. Если подняться на четыре ступеньки, там будут квартиры первого этажа. У них есть своя лампочка, но она тоже вечно не работает. И все же в квартирах люди, поздно вечером все точно дома. Я сейчас доберусь до них и позову на помощь. А полутьма озарилась мерцающим синим светом. Я медленно повернула голову, по-прежнему держась за шишку на затылке. Надо мной стоял отец, и в руке у него сияла снежинка.
Ложь – это оружие. Может, Гудвин врет и нечасто, но, когда делает это, получается виртуозно, как с обманутым Антоном, который искренне верил, что ему вернут мать. Отец сказал мне про Еву, вселил в меня страх, чтобы я вернулась домой – а он смог загнать меня в ловушку. Я попыталась встать, но голова кружилась от удара, и я схватилась за стену. Поняла сразу несколько вещей – и все они были очень плохи.
Ради своего бизнеса папа готов на все.
Он так покорно вышел за дверь, которую я создала, отступил без борьбы, только чтобы перегруппироваться и продумать, как быть.
Снежинка действительно была тогда у него в кармане. Я бы, может, и вспомнила о том, чтобы отнять ее, но со своей ложью про Еву он отвлек меня, и я дала ему просто уйти. Как же он тонко воспользовался моментом.
Артефакты действуют и в этом мире – он сам мне сказал.
Даже без силы, которой я лишила его, у папы наверняка есть тут запасы артефактов, которые помогут ему открыть дверь отсюда в призрачный город. Предусмотрительность и здравый смысл иногда действуют лучше любого волшебства.
Он подкараулил меня. Он ждал в подъезде, пока я вернусь.
Любящий отец никогда не принял бы такое решение – но оно было самым лучшим, логичным и простым. Уж кто-кто, а я могла это оценить, хоть и сложно оценить что-то, лежа в темном подъезде и загибаясь от головной боли.
Нужно выбрать тактику. Договариваться? Бесполезно. Орать! Вот это лучше. На мои крики выбегут жители квартир на первом этаже, и пусть папа объясняет им, что происходит. Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, но папа мгновенно опустился на одно колено и зажал мне рот рукой. Рядом валялась какая-то декоративная керамическая штука из клумбы, которую разводит старушка с первого этажа. Вот чем он меня ударил.
– Не вздумай, – отчеканил он. – Если хоть кто-то выглянет из квартиры, тебе не понравится, что я сделаю. У меня с собой много чего полезного. Артефакт огня – прекрасная вещь, когда надо греться в зимнем лесу, но очень плохая, когда попадет кому-нибудь в лицо.
Его голос был сухим, собранным – отец долго ждал меня, долго продумывал, как действовать. Я попыталась драться, но он толкнул меня на ступеньки лицом вниз. Я больно ударилась о них грудью. Ладно, сейчас кто-нибудь зайдет в подъезд, кто-то точно спасет меня. Мысли были как хаотично хлопающие крыльями мотыльки. Надо торговаться. Что я могу ему дать, чтобы он пощадил меня?
Я изо всех сил пожелала освободиться, но наш мир моих желаний не слышит.
– Ничего личного, Таня, – сказал отец, и все же его голос звякнул, я слышала: в этом есть личное. Я его разозлила. – Просто не могу дать тебе все испортить. Слишком много лет потратил на эту работу.
Даже сейчас пытается оправдаться. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно, сердце мелко заколотилось, как у птичек. Чем сильнее я старалась дышать глубоко, тем хуже получалось. Но я могу… Я все еще могу создать волшебную дверь. Я прикрыла глаза, разом успокаиваясь. Отец не убирал руку от моего рта.
– Не выйдет, даже ты не всесильна, – сказал он. – Создать дверь в этом мире куда труднее, чем в том, а ты сегодня много истратила. Ну все, все.
Я попыталась заговорить. В голове мутилось. Он гораздо сильнее меня. Нельзя сдаваться. Я снова попробовала бороться, но движения были смазанные, бесполезные. Удар по голове еще никому не помог в драке, особенно если драться вообще не умеешь.
– Знаешь, в чем была моя ошибка? Надо было заставить тебя сломать снежинку еще вчера, в Юсуповском, – сказал за моей спиной голос отца, голос Гудвина. Он прижимал меня лицом к ступеньке. – Но ты застала меня врасплох своими слезами, хорошая была игра. Не думал, что меня еще можно заставить совершить такую глупость. В том раунде ты выиграла, признаю. Но больше мне ошибаться нельзя.
О, как я его понимала. Я тоже пощадила его, отпустила, позволила уйти, а сейчас остро об этом жалела. Счет один – один. Мы по разочку пощадили друг друга, но я знала: больше пощады не будет.
Отец взял меня свободной рукой за запястье, но я ерзала, не давалась, все пыталась что-то сказать. И тогда он наконец-то выпустил меня – наверное, потому, что легче действовать, когда есть две свободные руки. Я перевернулась на спину и взвыла, когда ушибленный затылок коснулся ступеньки.
– Тихо! Помни, что я сделаю с соседями. Сама будешь виновата.
Свет снежинки в его руке слепил глаза. Мой единственный шанс – открыть волшебную дверь. Но как я ни старалась, ничего не выходило. Отец попытался сжать мою руку на снежинке, но я билась, как лев. Раненый, ослабевший и довольно жалкий.
– Ну, не смотри так, это же тебя не убьет. Просто забудешь все, что там было, и будешь жить своей жизнью.
– Это была не жизнь! – выдохнула я, впервые назвав вещи своими именами.
От удара по голове у меня дрожали ноги, язык заплетался, я ослабела больше, чем мне сначала казалось. Единственное оружие, которое у меня осталось, – это слова.
– Ты… – Голос у меня дрожал. Я могла бы сказать, какой он подлец, но это было уже не важно. Важнее было другое. – Ты говорил, что понимать – бесценно. Но я бы платила тебе той же валютой. Я бы любила тебя больше всех на свете. Понимала бы тебя. Я бы всегда о тебе заботилась, даже когда ты постареешь, даже если ты будешь болен, я бы всегда, всегда любила тебя. – Слезы заливались в рот. – Мы похожи. Никто тебя не поймет так, как я. Из всех людей на земле я похожа на тебя больше всех. Я тебя так сильно любила – никто не полюбит тебя так сильно, как я. А ты просто выбросил это. Я думала, никто не сможет меня полюбить, потому что даже тебе моя любовь была не нужна. А значит, она не нужна никому. Но… – Он дернул к себе мою руку, и я захлебнулась слезами. – Папочка, не надо! Давай все исправим! Я хочу тебя понять, папочка, только не делай этого, пожалуйста!
Каждое слово было правдой. От рыданий я вся сотрясалась. На секунду я поверила, что даже сердце Гудвина можно растопить, что любовь победит все. Но потом он тихо вздохнул и погладил мою щеку.
– Хороший ход, молодец. Играешь до конца. Ты добьешься в жизни успехов, я это точно знаю.
И тогда я поняла, почему в волшебном мире продолжали открываться двери, даже когда я о нем не помнила. Я открывала двери для Гудвина, чтобы он вернулся домой. Из этого счастливого мира – в несчастливый, но зато там были мы с мамой и Евой. Рискуя своим счастьем, и гордостью, и деньгами, мы идем навстречу тем, кого любим. Иногда в ответ они целуют нас на закате. А иногда убивают в темном подъезде.
Гудвин знает все – кроме главного. Он не знает, что плохо толкать детей. Что нельзя оставлять детей одних, если они порезались. Не знает, что уйти навсегда и не прощаясь не значит освободить. А значит, он не знает ничего. Любовь подслеповата, она совершает ошибки, но ее отсутствие слепо на оба глаза. Когда-то мой отец любил рисовать красивые здания, но это время прошло. Он не узнает любовь и красоту, даже если они будут прямо у него под носом.
Я видела: в этот раз больше никаких полумер, никаких долгих разговоров. Слезы сползали по щекам, соленые, горячие. Я давилась ими, меня трясло. Снова попыталась вырваться, отец снова придавил меня к ступеням. В подъезд никто не заходил. Уже слишком поздно, все давно легли спать. Столько лет спустя снежинка нашла меня. Отец предпочел бы, чтобы я все забыла еще в тот день, пятнадцать лет назад, и никогда больше не могла попасть в волшебный город, но у меня было еще два шанса. Взгляд отца говорил, что третьего не будет. Я дернулась, пытаясь уйти от снежинки, которую он настойчиво пихал мне в руку, и с абсолютной ясностью поняла: он правда считает, что не сделал ничего плохого. Выйдет отсюда, откроет с помощью артефакта дверь в наш – мой – его город, а я…
Скрыть преступление не так трудно, как кажется. Особенно там, где нет свидетелей.
– Ну все, все. Ты хорошо развлеклась, но…
Он вложил снежинку в мою дернувшуюся руку, сжал мои пальцы вокруг нее и, глядя мне прямо в глаза, сказал:
– Игры закончены.
Вот они, волшебные слова, которые не договорил Антон.
Снежинка разбилась, осколки впились мне в руку. Я не представляла, что это будет так больно – точно как в тот момент, когда я порезала в детстве руку о ее подлинную версию. Только сейчас папа еще и сжимал мой кулак вокруг нее, глубже вдавливая в кожу осколки. Второй рукой он зажимал мне рот, оставляя только мычание от моего дикого, отчаянного крика. Если бы хоть кто-то мог прийти мне на помощь, если бы хоть кто-то меня услышал хоть в одном из миров. Но меня слышал только Гудвин, и ему было все равно.
Кожу резали осколки, я не чувствовала ног, в затылке ужасно болело. Мое тело, начиная от руки, разлеталось сияющими голубыми искрами – но в реальном мире я от этого не исчезала. Обычное тело из плоти и крови оставалось нетронутым, исчезало только прекрасное волшебство, которое спасло меня в тот день, давным-давно. Разлеталось голубыми искрами. Все мои силы, вся моя память о том, что было со мной в волшебном городе, исчезали, изглаживались, будто их никогда и не было.
Юсуф знал, что так и будет. Юсуф знает все, а вовсе не Гудвин. Вот почему он попрощался со мной навсегда. Но прежде, чем забыть обо всем, я кое-что вспомнила. Настоящие артефакты, не шалуны, действуют долго – и прежде, чем артефакт памяти растаял внутри вместе со всей моей магией, он подарил мне одно, последнее воспоминание. То, чего я никогда бы не узнала, если бы не артефакт, – слишком много времени прошло.
Мы с родителями приехали в Петербург из Минска, где папа год работал архитектором по приглашению каких-то знакомых, а потом его уволили. Меня, маленькую, эти детали не интересовали. Я просто грустила, что опять надо куда-то переезжать. Было лето, мне еще не исполнилось пять лет.
– Я специально выбрал поезд, который прибывает на Витебский вокзал, – сказал папа. Он говорил с мамой, а я подслушивала. – Поверь человеку, который в Питере учился: в город надо прибывать именно так. Ты же там не была никогда, поразишься – гарантирую.
– Еще больше я поражусь, если хоть там у нас будет нормальная квартира, – проворчала мама.
Они много раз ссорились в поезде, а Ева, которую мама недавно перестала кормить грудью, все время плакала. Когда мы вышли из поезда на перрон, все уже так устали, что едва глянули на все красивое, что было вокруг. Папа начал показывать нам всякие украшения вокзала. Мама держала на руках наконец уснувшую Еву и говорила, что момент неподходящий. Они отошли от меня по перрону на несколько шагов, чтобы поссориться. Я и наши вещи остались на скамейке, около будки с красивой большой надписью, которую я пока не умела прочитать.
Половина скамейки оставалась свободной, а других скамеек было мало, поэтому мама с мальчиком, проходившие мимо, остановились. Они тоже вышли из какого-то поезда. Мама велела мальчику сесть и подождать, пока она купит себе кофе, а ему – какао. Ушла к киоску. Он был, наверное, на год старше меня, то есть уже очень большой.
Я сидела и немножко плакала, потому что мы так долго ехали, а теперь папа с мамой ругаются. Мне хотелось вместо Евы лечь маме на руки и заснуть. Мальчик несколько раз посмотрел на меня. Потом сказал:
– А мы с мамой сейчас ездили в Павловск. Я видел там белку.
От этих слов я заревела только сильнее. Какой злой! Еще и хвастается. Я тоже хочу смотреть на белку, а не сидеть тут среди чемоданов и смотреть, как папа медленно краснеет от злости.
– Хочешь конфету? – Мальчик полез в карман и вытащил помятую шоколадную конфету. – У меня еще одна осталась. Бери.
Несколько секунд я по инерции рыдала. Потом подумала, что конфету все-таки очень хочется. Я настороженно протянула руку – может, он шутит, – но он вложил конфету мне в ладонь. Я развернула ее и начала жевать.
– Еще я считал каменных львов, – сказал он и почесал плечо через футболку. – Мама сказала мне всех найти, я устал так, жуть.
Я наконец посмотрела на него как следует. Мальчик выглядел добрым. В Минске, в детском саду, куда я больше не пойду, моя подружка была влюблена кое в кого, а я над ней смеялась. Сейчас я вдруг тоже влюбилась – и поняла ее. До этого я влюблялась только в ведущего передачи «Умный дом» по телевизору. Мальчик был даже немного похож на него.
– А белка была какая? – спросила я и вытерла с лица шоколад, чтобы выглядеть хорошо.
– Здоровенная. Рыжая, и она орех прямо лапами держала.
Он показал, как это было. Я улыбнулась. Мальчик тоже. Улыбка у него была даже лучше, чем у ведущего «Умного дома».
И тут вернулась его мама с двумя картонными стаканчиками. Жалко, что в киоске совсем не было очереди. Она отдала мальчику какао и повела за собой. Мальчик обернулся и помахал мне. Я помахала ему в ответ.
– Ну все, идем, – слишком бодро сказал мой папа, возвращаясь к скамейке, и забросил тяжелый рюкзак на плечо. – Только не реви. Тут у нас жизнь точно будет лучше, чем там. А теперь обратите-ка все внимание, как тут красиво. Когда мы в универе были на практике…
Мне было неинтересно, как построен вокзал, но папе я поверила. Тут все будет хорошо. Чужое место мне уже понравилось. Надеюсь, это не такой большой город, как Минск. Если детских площадок тут не очень много, однажды я снова встречу того мальчика, и мы погуляем вместе.
Но в следующий раз я встретила его только полгода спустя, зимой, в нашем дворе, и погулять нам тогда не удалось. По-настоящему мы встретились только спустя много лет – во дворе на улице Чайковского, где я буду просить у него карту, а он будет кричать: «Где дверь?» Мы встретимся, когда жизнь уже разобьет все наши хрупкие маленькие мечты, когда я стану замкнутой и расчетливой, когда от его улыбки ничего не останется. И мы, конечно, не узнаем друг друга.
– Антон… – простонала я.
Воспоминание меркло, стиралось, а я все пыталась его удержать. Вот почему мое подсознание сделало волшебным именно здание Витебского вокзала. Там я впервые попала в город – и там мы впервые встретились. А теперь я лежу в темном подъезде, у меня невыносимо болит рука, и я знаю: больше мы не увидимся. Сказки всегда заканчиваются. Все миры рушатся, все сердца разбиваются. Один поцелуй – это все, что у нас было, и больше ничего не будет. Никакой артефакт поиска больше не поможет его найти.
– Я так тебя люблю, – одними губами проговорила я, даже зная, что он меня не услышит.
Эти слова были как сигнал бедствия – но до Антона он уже не доберется. Между нами преграда куда больше, чем любое расстояние. Я вздрагивала от слез всем телом. Они заливались под ладонь отца, зажимавшую мой рот. Рука ужасно болела, хотя я знала, что осколки снежинки не настоящие – они сотканы из сияния и не останется даже шрама. Но ощущение было такое, словно много лет спустя я снова в том моменте и снова умираю от потери крови.
Последние искры сияния поднялись надо мной и растаяли в воздухе. Как же их было много во мне. Юсуф был прав – огромная сила. И больше она мне не принадлежит. Я лежала неподвижно, раскинув руки и ноги, сама как снежинка. От слез все расплывалось, но я посмотрела на отца. Все это было ему неприятно – но не более того. Он победил меня, я проиграла. Сегодня я поставила ему шах, но он выждал и поставил мне мат. Королева сброшена с шахматной доски. Фигуры убраны. Игра окончена.
«Щелкунчик», финал: Мари просыпается под елкой. Мы никогда не сходим посмотреть эту постановку вместе с… С тем парнем. О нет. Я забыла, как его зовут. Стены будто сжались вокруг. И все померкло.
Я пришла в себя и какое-то время лежала, пытаясь понять, что произошло. Я лежу на первом этаже нашей пятиэтажки, голова на ступеньке. Затылок ноет – может, я о нее и ударилась? Я потянулась рукой к голове и со стоном ощупала ее. Как больно! Но хоть крови нет, уже хорошо. Ощупала лицо. Оно было все в слезах. Я удивленно их вытерла. Почему я плачу? Не помню.
Вокруг пахло сырым подвалом и было очень тихо. «Такой низкий потолок», – подумала я. Хотя… Можно подумать, тут когда-то было по-другому! Я с трудом села. Может, я возвращалась из колледжа и упала? Нет, стоп, сейчас лето, какой колледж. Точно лето? В подъезде было так темно, ни одного окна, ничего не поймешь. А где моя сумка? Где телефон?! Может, меня ударили? Да, ударили и украли сумку, наверное. Не помню. Надо просто пойти домой.
Я кое-как поднялась на свой этаж, держась за стену. Головокружение и тошнота постепенно отступали, и я решила смотреть на жизнь оптимистичнее. Да, украли сумку, там телефон и паспорт, но сотрясения вроде нет, и главное – не убили же. Перед дверью нашей квартиры я на несколько мгновений зависла. У меня мелькнула смутная, странная мысль о дверях и тут же исчезла без следа. Я толкнула дверь, и она открылась. Кто-то из нас уходил и не запер за собой. Надеюсь, это была не я.
Комната Евы была закрыта, оттуда доносились голоса актеров и смех. А, она вроде говорила, что собирается с друзьями созваниваться и вместе что-то смотреть. Я хотела тихонько проскользнуть к себе, но снять кроссовки, когда так болит голова, оказалось той еще задачей. Я опустилась на колено, чтобы лучше видеть шнурки, и возилась слишком громко. Ева выглянула и увидела меня.
Мы всегда хорошо друг друга понимали. И сейчас что-то в моем лице заставило ее нахмуриться.
– Ты куда идешь? Тань, ночь!
– Я не иду, я… пришла. – Я сосредоточилась на шнурках, морщась от головной боли.
Ева метнулась обратно в комнату.
– Ребят, давайте потом досмотрим? – сказала она кому-то. В видеоконференции раздались разочарованные голоса. – У меня дело. Срочно. Не, не, все нормально. Пока! Напишу.
Хлопнула крышка ноутбука, и Ева вернулась ко мне. Ловко расшнуровала мою кроссовку и усадила меня на табуретку.
– Тань, – жалобно сказала она. – Ты чего зареванная вся?
– Телефон потеряла, – пробормотала я: единственная причина, которая пришла мне в голову. – И паспорт…
– Стоп, ты ходила куда-то? Да как ты успела, мы полчаса всего не виделись! Ты ж не куришь, зачем тебе на улицу ночью?!
– Ой, ну тише.
Я наморщила лоб, снова прижав руку к затылку. Ева убрала мою руку и пощупала волосы.
– У тебя шишка! Так! Может, тебе к врачу надо?
Я помотала головой:
– Просто отдохну. Не волнуйся, со мной все… все в порядке.
Ева обняла меня, стоя на коленях на обувном коврике, и я обняла ее в ответ.
– Тебе тут какая-то тетка звонила, минут десять назад, – пробормотала она мне в плечо. – Я удивилась так. Прямо на домашний! Кто еще звонит по нему? И позднота такая… Тебя в комнате не было, но я ж думала, ты просто в туалете! А меня ребята ждали… – Ева так и продолжала говорить, держась за меня, как испуганный кот. – В общем, она ругалась, что ты по мобильнику не отвечаешь. Сказала, что домашний номер в резюме нашла. Говорит, подумала и решила взять тебя на работу, если ты не передумала делать все, что ей обещала. В понедельник приезжай. Мне она, кстати, вообще не понравилась. Такая, как будто ей все должны. Ты еще подумай, надо оно тебе или нет!
Я с трудом вспомнила неприятную женщину в тесной комнатке. При мысли о том, чтобы ездить в Киров каждый день и работать на нее, мне стало тоскливо, но деньги и работа по специальности – это хоть что-то. Все равно понятия не имею, чем хочу в жизни заниматься, – у меня даже хобби никаких нет.
– Класс, – без энтузиазма сказала я. – Надо, конечно.
– Я тебе ванну наберу? Хочешь лапшу? Чай? О, шоколад!
Ева помогла мне встать. Все вокруг казалось каким-то серым. Наверное, в нашей квартире слишком тусклые лампочки, надо поменять. Ева помогла мне дойти до разложенного дивана в маминой комнате – я до сих пор даже про себя не называла комнату своей. Ушла включить чайник, вернулась и села рядом.
– Ну расскажи мне уже наконец, – тихо сказала она. – Тань! Я же не слепая. Ну что с тобой в последнее время? Только без лапши на уши.
– Лапшу сделай мне, кстати, – сказала я, хотя есть не хотелось. – Обещаю ее в уши не засовывать.
Ева посмотрела на меня скептически:
– Да, очень смешно. Попробуй себя в стендапе. Что скрываешь?
– Ничего. Я серьезно! Клянусь. – Я помолчала и честно прибавила: – Мне кажется, я… Как будто забыла что. Если вспомню, скажу.
– Отмазка – блеск!
Сердитый взгляд Евы вдруг сполз с лица ниже, на мою толстовку:
– Так, я не помню у тебя такую шмотку. Это откуда?
Я посмотрела вниз, стараясь не слишком интенсивно двигать головой. Бледно-голубая толстовка, на груди какая-то эмблема. Реально не помню, откуда она у меня… Это ж как меня по голове приложили! Я всю свою одежду наизусть знаю, не так уж ее много. Я сделала слабую попытку стащить толстовку, и Ева мне помогла. Под толстовкой оказалась знакомая футболка с глупой кошкой. Ха, а на толстовке вышита глупая чайка. Какой у меня ужасный вкус.
– Где ж я ее купила…
– Да в секонде ты все покупаешь. Но эта прямо новая! Крутая находка, почему мне не показала? – Ева деловито ощупала толстовку, глянула на ярлычок. – Так, бренд незнакомый. Ну-ка, а состав… – Она нашла на внутреннем боковом шве этикетку с составом и с облегчением вздохнула. – Ой, ну точно из секонда. А то я уж испугалась, что ты все-таки встречаешься со стариком и он тебе шмотки дарит. Но такой дурости даже старики не делают! Во, глянь.
Ева показала мне этикетку. На ней карандашом было разборчиво написано: «От Антона».
– Я вообще не знаю ни одного Антона, – пробормотала я. – Даже в колледже их вроде нет.
– Ну чего ты хочешь от секонд-хенда! Постираешь – отойдет. – Ева встала и по пути подняла книгу, лежавшую на полу. – Я за лапшой и чаем, а ты приложи пока к голове, может, память вернется. Я вернусь, а ты мне такая: «О, я все вспомнила, сейчас перестану тебе врать и все расскажу». Магия, случись!
Тапки Евы прошлепали в сторону кухни, а я без энтузиазма открыла книгу. Даже не учебник! Откуда она тут? Читать – вообще не мое. Еще и стихи?! Нет, мне это точно подбросили. И вроде даже не мамина книга, не помню у нас дома такой, а в библиотеку я готова пойти только под угрозой незачета. Я уныло открыла книгу на первой попавшейся странице, прочла пару строчек.
Стихи я еще в школе терпеть не могла: бессмысленная, приторная лабуда. Но эти были еще и какие-то тревожные, мне от них стало только хуже. И кто такое по своей воле читает? Я бросила книгу под диван, с глаз долой. Положила голову на подушку – и закрыла глаза.