Глава 15. Кто ты?
Кто ты? О, кто ты?
Кто бы ты ни был,
Город – вымысел твой.
Я нашла Антона на крыше Стражи. Почему он укрылся именно здесь, я поняла сразу. К сожалению, Гудвин оказался прав: результаты побега были печальными.
Если бы не артефакт поиска, я никогда не нашла бы это место. В здании с такой сложной архитектурой крыша – не единое пространство, скорее много маленьких крыш, каждая своей формы: плоские, покатые, с балюстрадой, с фронтоном. Зов артефакта провел меня на верхний этаж, прямо по коридору, в распахнутую небольшую дверь, по узкой лесенке – и на угловую крышу: плоскую и полукруглую, как разложенный на углу здания веер. От высоты мне тут же стало не по себе. Ограждений тут, считай, не было: крохотные перильца высотой до колена, чтобы не портить вид здания, а сразу за ними – головокружительный городской вид. Безлюдно, ни одной машины, красный свет заката заливает все до горизонта, отражаясь от окон и согревая жестяные крыши. До края крыши было шагов десять, и не хотелось даже думать, каково оказаться на ее краю.
Человек десять из Клана развалились по всей крыше, как охотники на привале. Они смотрели на закат – видимо, Гудвин приказал им никуда не уходить, сторожить добычу, и они то ли скучали, то ли напряженно ждали чего-то.
При виде меня парни удивились. Главный холл не так уж далеко, почти под нами, – и, наверное, они думали, что пугающие звуки бьющегося стекла, которые здесь точно было слышно, производил Гудвин, громя врагов. Думали, босс разобрался со мной и сейчас придет выдать им дальнейшие распоряжения. Из моих старых знакомых тут были Дровосек и Страшила. Я отстраненно подумала, что Дровосек выглядел как-то задорнее, когда мотался по городу и собирал артефакты. Повышение по службе ему счастья не принесло, сейчас он казался измотанным и мрачным.
Я думала про это, чтобы не думать про Антона. Его длинное тело лежало лицом вниз на краю крыши, там, куда мне страшно было подойти, еще шаг – и тонкое ограждение не спасет от полета вниз. Я посмотрела на его руку с разбитыми костяшками. На перекрученную футболку. Лицо было повернуто ко мне, глаза закрыты. У него заплыл глаз, губы опухли, кожа на виске содрана – видимо, во время драки встретился с листовым железом крыши. Я туманно подумала: хорошо, что он в джинсах, а не в шортах, а то разбил бы и колени. То, что драка действительно произошла, было очевидно – клановцы тоже выглядели слегка потрепанными, – но очевидно было и то, в чью пользу она закончилась.
Мы все посмотрели друг на друга. Все, кроме Антона. Я попыталась понять, жив он или нет, и не смогла. Если нет, я все здесь разнесу до основания. Гнев вернулся.
– Зайка, шла бы ты отсюда, – сказал Дровосек с непонятной интонацией. Он мне… сочувствует? – Подобру-поздорову.
Ха. Ха-ха. Мне стало жаль его. Как говорилось в каком-то фильме, они думают, что я заперта здесь с ними, но это они заперты здесь со мной.
– Босс вернется скоро. Он велел со всеми вами делать что хотим, – продолжал Дровосек. – А я женщин не бью.
Потому что для этого у тебя есть Страшила. Тот, сразу видно, никакого внутреннего конфликта не испытывал: пружинисто поднялся с крыши и двинулся ко мне. Я вспомнила, как он придушил меня в нашу первую, февральскую, встречу. Как ударил по лицу вчера. Я боюсь высоты, боюсь тех, кто идет прямо на меня с желанием ударить, боюсь оставаться одна с толпой злобных парней, я всего боюсь.
Но не сейчас. Одного моего желания достаточно, чтобы разобраться с этой швалью. Мир я уничтожать больше не планирую, но сбросить этих подонков с крыши, как смахивают с крыльца осенние листья… Это я уж точно могу. Нужно только захотеть.
Накачанный Страшила шел мне навстречу, сжав кулаки. Остальные начали подниматься с крыши следом за ним, чтобы поучаствовать. В их злобе было что-то беспомощное, как будто они сами себя накрутили, а теперь уже боятся остановиться. Если сами они и не были в Юсуповском дворце, когда его разнесли мои двери, им наверняка уже рассказали. Встали все, кроме Дровосека. Хлипкое положение начальника не дает ему марать руки или его правда разочаровал карьерный рост? Они годами вместе со Страшилой дрались с Антоном, и двое на одного в его кодексе чести было еще нормально, но десять…
Я подмечаю детали. Я наблюдательная, как и сказал мой отец.
– Насколько плохи ваши реальные прототипы, если вы даже в счастливой версии такие отморозки? – пробормотала я, равнодушно глядя на приближающихся ко мне парней.
– Весьма плохи, – сказал Юсуф.
Я обернулась. Он сидел, прислонившись к бежевому простенку между двумя окнами, выходящими на крышу. Скорее всего, это были окна его комнаты с письмами. В моем детском воспоминании Юсуф был грязный, неряшливо одетый, как путник, который шел издалека в жестокий мороз, но сейчас вид у него был респектабельный и благополучный, точно как в последний раз, когда я видела его в Страже. Клетчатая рубашка, брюки, легкая вязаная безрукавка.
– А вас они еще не побили, потому что не видят? – негромко спросила я.
Он кивнул. Парни, которые приближались ко мне, вдруг замерли, как будто время остановилось.
– В городе, полном загадок и волшебства, время не так важно, – сказал Юсуф. – Пусть подождут немного.
Мы помолчали, глядя друг на друга. У меня внутри была выжженная пустыня. Я подвела Еву, подвела Стражу, саму себя – и, конечно, Антона. Если он мертв, какой во всем этом смысл?
– Сила может создавать разные вещи, – сказал Юсуф. – Песчаные замки, оазисы в пустыне, снежные приюты в горах. Она не бывает злой или доброй. Она просто есть, как зрение – а потом ты сам выбираешь, на что хочешь смотреть. Твой мир похож на тебя. Он будет таким, как ты хочешь, и, пока сила с тобой, ты можешь здесь все. Хочешь – сбрось их с крыши. Конечно, у тебя получится, ты можешь уничтожить всех своих врагов. И все же… Мы видим только то, что хотим увидеть. Любовь слепа на один глаз, она заставляет ошибаться, делать глупости. Но отсутствие любви слепо полностью.
– Что мне делать?
– Это твой мир, делай что хочешь. Ты создала его, чтобы все были счастливы. Даже они. – Он кивнул на клановцев, которые стояли вокруг нас, как картонные фигуры. – Разве это враги? Когда ты умирала совсем одна, ты думала о том, как хочешь на свободу и поиграть. Ты не возненавидела даже того, кто убил тебя. Ты верила, что хорошая игра может спасти дело. Так поверь в это еще раз. – Он встал. – Запомни одну вещь. Всего одну. Она пригодится тебе. Это будет мой прощальный подарок, больше мы не увидимся.
– Почему?
Юсуф грустно улыбнулся, как будто понимал куда больше меня. Самой дорогой валюты у него, похоже, в избытке.
– Сейчас это покажется тебе глупым, но запомни: когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз. – Он коснулся руками моего лица. – Прощай, девочка. Это была хорошая игра. Закончи ее правильно.
Ни о чем спросить я не успела. Ощущение теплых ладоней на моих щеках пропало. Я просто моргнула, а его больше не было.
И в ту же секунду время пошло так, как ему положено. Парни из Клана ничего не заметили, они приближались ко мне, и, несмотря на их сжатые кулаки, я посмотрела на них, по-настоящему посмотрела – и поняла, о чем говорил Юсуф. В их глазах было… Если присмотреться внимательнее, там можно было все прочесть.
– Ты боишься, что кажешься слабым. – Я перевела взгляд со Страшилы на следующего парня, потом на следующего. – А ты переживаешь из-за своего роста. А ты просто не нашел другую работу. Тебе просто страшно. А ты мечтал купить машину. Тебе тоже везде отказывали на собеседованиях… Понимаю. Но я разрешаю вам всем остановиться.
– Что ты несешь? Что ты можешь нам разрешить?
Страшила попытался ударить меня по лицу, но промахнулся. Это сильно его удивило. Остальные парни притихли. Я перевела взгляд вверх – и пожелала, чтобы пошел снег. Как в тот вечер в моем детстве, когда все это началось. Я всегда любила зиму.
Огромные хлопья настоящего, пушистого снега на фоне прекрасного летнего заката. Если я могу выбрать, на что смотреть, я хочу смотреть на это.
– Ты какой-то артефакт сломала? Когда? – грубо спросил Страшила. – Я не видел.
Крышу тоже можно украсить. Как прекрасно быть всемогущим. В детстве мне хотелось настоящую, живую елку на Новый год, но, когда ушел папа, мы совсем обеднели, и та злосчастная пластиковая елочка по-прежнему украшала нашу с Евой квартиру каждые праздники. Я украсила крышу так, как мне хотелось – и как я никогда не могла сделать в реальности. В углу появилась огромная елка с огоньками, игрушками – и гирляндой, которую я видела в квартире Антона.
Финал «Щелкунчика». Я вспомнила тот день, когда легла под елку с порезанной рукой. Наверное, мне хотелось, как и Мари, увидеть сон о чем-то, полном любви и красоты. И пока Мари не проснулась, пусть сон будет прекрасным. Зачем мелочиться? На другом конце крыши я устроила горящий камин, как в фильмах. Выстлала жестяную крышу пушистым зеленым ковром. Наверное, из-за слов Юсуфа мне казалось, что в воздухе дрожит прощальная нота, что это прекрасное волшебство никогда больше не повторится. Буду наслаждаться каждой секундой. Мне хочется поиграть.
Парни из Клана, хоть и жили в мире, полном волшебных артефактов, удивленно замерли, озираясь. Треск камина, позвякивание игрушек на елке, переливающиеся огни. Почему бы не устроить Новый год в июле?
– Я вас отпускаю, – рассеянно сказала я, разглядывая елку. – Гудвин потерял власть. Он просто мошенник. У него нет ни единой особой способности, он такой же человек, как вы. Не бойтесь его. Он вернется, но…
У меня перехватило дыхание. Я знала своего отца: он действительно вернется. Не сдастся так легко. На его месте я бы не сдалась. Я обвела парней взглядом – и что-то в моем лице сказало им, что стоит послушать молча.
– И передайте вашим: Клана больше нет. Я его распускаю. Займитесь чем-нибудь другим. Все артефакты принадлежат Страже, она раздает их тем, кому они нужны. – Я посмотрела на Антона, который по-прежнему лежал на краю крыши. Снег оседал на спине его фиолетовой футболки. – Ну вот, теперь отпускаю вас. Идите домой.
Клановцы бросились прочь с крыши, толкаясь локтями за право первым добраться до узкой лесенки, ведущей в здание. Все отчаянно старались не встречаться со мной глазами, и только Дровосек будто нарочно задержался и ушел последним, чтобы глянуть на меня. Я поняла, что знаю все его секреты.
– Трудно быть не таким, как все. И любить кого-то, кого нельзя, – пробормотала я. – Но это не повод быть таким козлом. – Он шагнул ко мне, и я похлопала его по груди в идеально белой толстовке, на которой тут и там были пятна крови. – Даю тебе настоящее сердце. Делай с ним что хочешь.
Он криво, неуверенно усмехнулся, развернулся и ушел с крыши. Я вдохнула морозный воздух и шаг за шагом пошла к краю. Снег скрадывал пейзаж, отгораживал меня, и от этого высота становилась не так заметна. Я дошла до Антона, стараясь не думать, как же близко край. Коснулась его плеча. Бестолковый мой Щелкунчик. В этом мире я ни за что не дам тебе умереть. Буду защищать свое Конфетное королевство, чтобы тебе было где жить долго-долго.
– Антон, – тихо сказала я, поглаживая его плечо, и села на ковер рядом с ним. – Просыпайся.
Я знала, почему он выбрался на крышу: надеялся, что чайки защитят его, как в саду Юсуповского дворца. Но действие шалуна уже закончилось – они кружили высоко, проносясь сквозь снег, и больше не обращали внимания на людей. Я потянулась и перевернула Антона на спину, стараясь этим неуклюжим движением не скатить его с крыши. Его пальцы слабо шевельнулись. Живой. Не буду злиться на этих козлов за то, что они сделали. Я все исправлю.
Мне хотелось поцеловать его. У меня еще никогда не было таких желаний. Я уже наклонилась – и замерла. Вспомнила, что сказал Антон, пока мы лежали в кровати у него дома, и прошептала:
– Сначала первое свидание, потом еще парочка, и только потом поцелуй.
Вряд ли у нас дойдет даже до первого шага. Но я буду уважать его правила. Поэтому сейчас, недолго, пока я могу позволить себе все, я просто гладила его щеки. Он так и не побрился. Мне хотелось умереть от нежности или жить очень долго. От моих рук исходило слабое голубое сияние, и с каждым касанием его синяки и ссадины бледнели, пока не сошли вовсе. Подбитый глаз зажил, между бровями легла недовольная складка, потому что на лицо падали огромные снежные хлопья. Потом оба глаза медленно открылись. Я улыбнулась от всей души, и Антон прошептал то, что я меньше всего ожидала услышать.
– Хренов снег. – Он медленно осмотрелся, напоролся взглядом на елку и сел. – Я умер?
Я покачала головой. Антон заторможенно ощупал пушистый ковер. Я думала о том, что в тот, первый, день невольно дала ему самую лучшую способность – управлять снегом, точно как моя Барби.
– Вечно со мной в снегопад что-то случается, – пробормотал Антон.
Кто же знал, что у него сложные отношения с зимой!
– Больше ничего не случится, – сказала я, глядя на наши руки, лежащие на ковре совсем близко.
Не буду смотреть ему в голову, не хочу знать его мысли – друзья так не поступают.
– Так, стоп. – Он сжал переносицу. – Я реально жив? А где эти?
– Ушли домой.
– Лучше ни о чем не спрашивать? – Я покачала головой. – Ладно, позже. Я не отстану.
То же самое говорила мне Ева. При мысли о ней стало тоскливо. Она не заслужила всего, что ей приходится сейчас из-за меня перенести. Я должна… Нет, не сейчас. Чуть позже.
– Артефакт памяти помог? Узнала что-нибудь? – спросил Антон, тоже глядя на наши руки, разделенные несколькими сантиметрами ковра.
– Долгая история, – тихо сказала я. – У тебя ничего не болит?
– Вот как ни странно. – Он пощупал свои бока. – Хотя они меня пинали так, что я ребер уже не чувствовал. Я точно не умер?
– Нет. – Я боднула его головой в плечо и сразу отстранилась. – Подстрахуешь меня? Хочу кое-что сделать, но высота – это не мое.
Антон кивнул и осторожно поднялся на ноги, словно все еще не веря, что цел. Кинул вопросительный взгляд на камин и елку, протянул мне руку, помогая встать. Я аккуратно подошла к самому краю крыши, не выпуская его руку и стараясь не смотреть вниз.
Пожелала, чтобы снег прекратился, и он исчез. Антон издал тихое удивленное кряхтенье. Я оглядела город. Свет заката уже поблек, из красного стал бледно-розовым, но даже так были видны шрамы от призрачных дверей. Обрушенный угол здания напротив Стражи. Полоса разбитого асфальта в конце улицы. Я закрыла глаза. Почувствовала, что Антон за моей спиной, едва касаясь, поддерживает меня, чтобы я не упала вниз. И пожелала залечить раны города: на этой улице и на всех других. Двери ведь никому не желали зла. Они просто шалили.
Антон длинно выдохнул. Я открыла глаза и увидела, как сходится прореха на асфальте. Рухнувшие кирпичи темно-красного здания встали на место. Руки Антона на моих боках дернулись, и я подумала: «Держи крепче».
Наверное, я еще в феврале много чего могла, а боялась тогда всего подряд. Если бы просто попробовала, если бы мне пришла в голову мысль, что я способна на все… Ладно, бессмысленно сожалеть о прошлом.
– Это здание снова принадлежит Страже. Гудвин больше не сможет отпереть дверь в зал с картой. Ваши почталлионы снова работают, – сказала я, даже не сомневаясь, что все так и есть, ибо таково было мое желание. – Ты не против вернуться к работе?
Одна из чаек пролетела прямо над крышей, глянула на нас в полете – может быть, та самая, которую мы гладили, – и скрылась.
– Днем и ночью мчаться на вызовы по звонку почталлиона? Еще спрашиваешь! Жизнь мечты.
– Я думала, ты любишь свою работу.
– Очень люблю. – Он вдруг тихо рассмеялся, и я повернула голову, чтобы увидеть это невероятное зрелище своими глазами. – Можно я пару строчек прочту? Это просто так в тему сейчас подходит, что я рехнусь, если не процитирую.
У меня отлегло от сердца.
– Умоляю, прочти. Не могу жить без твоих футуристов и вот этих всех остальных.
И он с дурацким шутливым пафосом прочел. Мне было трудно сосредоточиться, потому что Антон сгорбился, как жираф, который пытается говорить с барсуком, и поставил подбородок мне на плечо.
Мы вместе смотрели на город, который поймал последний розовый отблеск заката, – а потом солнце этого долгого дня скрылось за домами, оставив только апельсиновую полосу на горизонте. Даже бесконечные дни всегда подходят к концу.
Я выдохнула. Как же мне нравилось все, что он читал. Это очень глупо, но…
– Не слушай Вадика, – сдавленно проговорила я. – Когда тебе кто-нибудь понравится, читай стихи. Это беспроигрышно. Любое сердце растает, как мороженое.
– Про любое я не уверен. – Антон выпрямился. – Но спасибо. О… Кстати, Вадик! Я бы вечно тут стоял, но мне очень надо выяснить, как он.
Я его понимала. Вадик для него – как для меня Ева, что бы он там ни говорил. Антону, похоже, просто жизненно необходимо иногда проорать, как он кого-нибудь ненавидит. Я взглянула на камин и елку, и они растаяли. Ковер тоже исчез – к выходу с крыши мы шли уже по обычному листовому железу, кое-где тронутому ржавчиной.
– Не отстану, – повторил Антон. – Сейчас со всем разберемся, пойдем домой и расскажешь.
Домой. Домой. Домой.
Вадика мы нашли в зале для писем. Я не то чтобы искала, просто шла с намерением найти его, и ноги привели сюда. В коридоре третьего этажа я открыла дверь, за которой дважды обнаруживала Юсуфа, изучающего письма.
Я знала, что больше не встречу его здесь. А еще знала, что никто, кроме меня, не заставал его в этом кабинете. Сейчас тут царил полный бардак, все шкафы с картотекой писем были сдвинуты в сторону одного из углов, словно внезапно обрели сознание, обернулись в ту сторону и уснули снова. Мы с Антоном вошли, шурша письмами, устилающими пол. Из дальнего угла осторожно высунулась голова с плохой стрижкой. Вадику определенно пора было хоть в чем-то взять пример с парней из Клана и сходить в барбершоп.
– Антоха! Трюкачка! – простонал Вадик с таким облегчением, что сразу было ясно: он натерпелся тут страху.
В полутьме, накрывшей здание после заката, было особенно заметно, что в руке у него сияет артефакт – зеркальце, которое бросил ему Антон. Я пробралась в угол, осторожно ступая между шкафами, и заглянула за древний письменный стол Юсуфа, который какая-то сила вбила в угол: похоже, как раз для того, чтобы Вадику было где спрятаться.
– Обычно я сюда не хожу, – глотая слова, пролепетал Вадик, выглядывая из-под стола. – Лично я считаю, что это место проклято: нет, ну письма сами себя сортируют, это вообще нормально? Но меня загнали на этот этаж, а дверь открыта. Влетаю сюда, думаю: ну все, прощай, жестокий мир. И тут вся мебель начала двигаться в мою сторону, пока не втиснула в угол. Как я орал! Как орали парни из Клана! Вот с тех пор сижу тут – они дали деру, но вдруг, думаю, вернутся. Может, даже с самим Гудвином. Вы такие спокойные – чего, уже закончилось все? А я даже на настоящего Гудвина не посмотрел! Обидно.
Судя по всему, когда Вадик волновался, слова начинали сыпаться из него как из рога изобилия – щедро и без всякого контроля.
– Ничего не потерял, – сказала я и постаралась сдвинуть стол, чтобы он мог вылезти.
Стол был неподъемный. Вадик просто прополз под ним и бросился к Антону.
– Ты живой! – стонал Вадик, обнимая его. – Антоха! Если бы ты сдох, я бы рыдал каждый раз, когда вижу нашу любимую жвачку. И в конце концов подавился бы ею от слез. И тоже сдох.
– Ну, ну. – Антон неловко похлопал его по спине. Похоже, опыт дружеских объятий у него был близок к нулю. – Зеркало пригодилось?
– Гениальная штука! Они меня пытались остановить артефактом, но я направил зеркало на них, как ты делал, и это обратило действие их артефакта на них самих. Я хоть ненадолго скрыться от них смог! На, забери, пока я от сердца эту штучку могу оторвать!
– Себе оставь, – задумчиво проговорил Антон и глянул на меня, не пытаясь оторвать от себя Вадика. – В хранилище, когда ты сломала артефакт, Гудвин натравил на меня всех своих. И тут на них вдруг упал стеллаж с артефактами. Я попытался воспользоваться шансом отбить тебя у них, но не смог, их слишком много было. Решил, что живой я тебе полезнее, и сбежал. Выбрал крышу – думал, чайки помогут, – но там меня догнали. Тупое было решение.
– Здание Стражи защищает своих сотрудников… – запоздало поняла я. – Вот почему Гудвину было важно, чтобы ты вчера вывел отсюда людей. Он боялся, что попытается выгнать стражников силой – и здание даст отпор. А на крыше это, похоже, уже не работает.
– Никогда не верил в эти байки про наше здание! – Вадик с трудом выпустил Антона из объятий. – Но после этого почтового кошмара готов поверить во что угодно. Прости, жуткая комната, ты мне очень помогла! – Он похлопал по стене. – Но теперь я с легким сердцем отсюда свалю. Идемте, найдем Павла Сергеевича.
Я позволила им выйти первыми, вспоминая Вадика пятнадцатилетней давности. Чумазый, неухоженный, в отстойной старой куртке. Похоже, ему очень нужен был друг, и в тот день в этом волшебном мире он его нашел.
Павла Сергеевича – побитого, но живого – мы нашли в архиве – том самом, куда мы попали из сжимающегося коридора. Сейчас коридор был нормальным, но при воспоминании о том, как эти стены надвигались на меня, под ложечкой заныло.
– Как приятно видеть вас! – сказал Павел Сергеевич в своей обычной манере, когда мы втроем заглянули в дверь. – Все так затихло: я решил, что всех убили, просто меня не смогли найти. А я отполз коридорами, в наличии которых даже не уверен, – и попал сюда. Хотел бы пойти на разведку, но… – Он показал на свою ногу, повернутую под странным углом. – Кажется, сломали.
– Ничего, Белла одолжит вам костыль, – щедро сказал Вадик и подошел к нему. – Держитесь за меня, вставайте. Я так рад, что вы живы! Понимаю, ваша мечта была скорее противоположной, но… Простите! Ужасная шутка, но ничего не могу с собой поделать.
– Признаться, я рад, что жив, – сказал Павел Сергеевич и со стоном поднялся, держась за Вадика. – В хранилище я уж думал, что мне конец, но потом смог добраться до лифта. Они лезли… ох… за мной, но лифт их просто не впустил. Впервые такое вижу! Ну а дальше я полз сюда. Кстати, Татьяна, до сих пор не понимаю, как вы ухитрились открыть отсюда дверь на исследовательский этаж. Такой двери тут просто нет.
Антон издал короткий смешок. Очевидно, он хотел сказать что-то вроде: «Это вы еще не видели остальное, что она может».
На меня запоздало навалилась усталость невероятной силы. Пока мы выбирались из здания, я пыталась силой желания вылечить ногу Павлу Сергеевичу, но, похоже, даже моя сила была не бесконечной. Через зал ожидания с колоннами, пустой и гулкий, как готический собор, мы вышли на площадь перед Стражей.
Начинался вечер. Фонари по всему проспекту зажглись одновременно, будто приветствовали нас. И в этом вечернем свете я увидела одинокую фигуру на костылях, стоящую перед зданием. Белла в черном платье. В моих воспоминаниях она тоже была в черном, и я подумала: если все в этом городе были копией его настоящих жителей, у которых появился шанс прожить счастливую жизнь, то… Даже здесь Антон на всех рычит, Белла одинока, мрачный трюкач, раньше работавший в скорой помощи, так же мрачен. Насколько же все они несчастны в своей настоящей жизни?
«Я надеюсь, здесь вам всем хоть немного лучше», – сказала я про себя. И бросилась навстречу Белле, обогнав парней, которые под руки вели Павла Сергеевича. Я обняла ее, стараясь не уронить вместе с костылями. Уверена: настоящая Белла в настоящем Петербурге, та, чья мать вряд ли прожила так долго, не вспомнит, как годы назад спросила у девочки без шапки, все ли у нее хорошо. Но та секунда сочувствия была мне необходима тогда, потому что все у меня было плохо. Быть добрым труднее, чем кажется. Особенно трудно быть добрым, когда ты сам разбит и огни скорой помощи освещают снег у твоего подъезда. Я изо всех сил пожелала Белле счастья. А еще – попросила, чтобы она и дальше присматривала за Антоном, если однажды я не смогу. Но только в мыслях. Вслух я сказала:
– Как вы сюда добрались?
– Такси вызвала. Не смогла дома сидеть, нервы в клочья. Но в здании сплошные лестницы, не решилась зайти. Думаю: буду стоять тут сколько надо. – Она коротко рассмеялась и отстранила меня, глядя на приближающееся трио. – Как же люблю вас всех! Вы достали артефакт памяти?
– Да. – Я уступила Вадику очередь ее обнимать. – И вернули вам Стражу.
Антон потоптался на месте, а потом тоже сомкнул руки вокруг Беллы и Вадика.
– Поехали домой, – пробормотал он ей в волосы и затих.
– Павел Сергеевич, давайте к нам, – бодро предложил Вадик. – Вы уж извините, но вам бы помыться. Дадим вам одежду Антона, он у нас оставлял. Вы оба длинные! Насчет ноги Вову позовем, он недалеко живет. Не зря раньше на скорой работал!
Видимо, Вовой звали мрачного мужика, одного из последних оставшихся трюкачей. Мы помогли Белле и Павлу Сергеевичу загрузиться на заднее сиденье машины Антона. Он сам уже открыл водительскую дверцу – и увидел, что я по-прежнему стою на месте.
– Я не поеду с вами, – сказала я. – Прости.
Антон нахмурился, но не спросил почему. Меня тронуло, что он просто поверил мне на слово. Он отошел от дверцы и бросил Вадику ключи от машины.
– Езжай сам, мы попозже, – сказал он. – Только не гони.
– Да у меня ж на заднем сиденье мои любимые старички со сломанными ногами, буду гнать, как на ралли, – проворчал Вадик. – Ладно, приезжайте быстрее! Если привезете пиццу, будет вообще зашибись.
Вадик весело кивнул мне и азартно уселся за руль. Сразу было видно: каким бы ржавым ведром ни была машина Антона, он мечтал посидеть на ее водительском кресле.
Я наклонилась, чтобы все увидели меня из окна машины, и с широкой улыбкой подняла руку, прощаясь. «Надеюсь, до скорого, – подумала я. – Если бы вы знали, как я хочу поехать с вами. Посидеть на кухне впятером, обсудить все, что случилось. Я даже готова сесть на ту крохотную табуретку. Обещаю, я постараюсь вернуться как можно скорее».
Машина выехала с парковки и медленно покатилась по проспекту. Антон подождал, когда она скроется из виду, повернулся ко мне, и улыбка на его лице поблекла, между бровями легла тревожная складка.
– Что? – тихо спросил он.
– Мне надо уйти. Ненадолго. Я… – Я прерывисто вздохнула и опустила голову. – Гудвин сказал, что время в обычном мире идет как обычно, а я думала, что… Моя сестра волнуется. Очень. Я… – Мне стало тошно от себя самой. – Я ушла так же, как отец когда-то. Просто исчезла, ничего не сказав. Я не хочу быть как он. Не могу так поступить с ней.
– Ты всегда говорила, что Гудвину верить нельзя.
Антон подошел ко мне. Мы стояли как среди обломков кораблекрушения. Все, что Клан выкинул вчера из Стражи, по-прежнему лежало перед зданием. Они даже не подумали прибраться – а может, нарочно все оставили, чтобы в городе знали, кто теперь хозяин. Я изо всех сил захотела, чтобы черепки от глиняных горшков собрались снова, чтобы ожили увядшие комнатные растения, которые валялись среди комьев земли. Но ничего не произошло. Похоже, силе нужно отдохнуть и восстановиться. Хоть бы хватило на дверь, всего на одну дверь – это все, что мне сейчас нужно.
– А вдруг он не соврал? Я должна проверить, – тихо проговорила я, скользя взглядом по его лицу. Как же не хочется уходить. – Я очень ее люблю, я за нее отвечаю, и она там совсем одна. Наверное, думает, я умерла.
– Понимаю, – сказал Антон. Щеки у него были красные. – Ты же… вернешься? Гудвин сказал, если ты поймешь, как открывать двери, сможешь делать это в любой момент. Он этого и боялся. А судя по тому, что ты еще здесь и не развеялась в прах, снежинку он тебе вручить так и не смог.
Мы говорили совсем тихо, хотя некому было нас подслушать. Здание было совершенно темным, ни одна лампа не горела, но я заметила, что на улицах стало больше машин. Новости о том, что Клан сбежал из Стражи, похоже, успели как-то разнестись. А может, люди хотели своими глазами посмотреть, правда ли исчезли разрушения, которые так долго учиняли в городе двери.
– Конечно, вернусь, – сказала я. – Еще спрашиваешь! Я же сказала: нигде не была счастлива так, как здесь. Но мне придется понять, как жить на два… дома.
– Все решим. – Он усмехнулся. – Я подожду. Ты обратно сюда же выйдешь? Постою тут на всякий случай.
– Я не знаю, куда мне удастся открыть дверь. Но… – Я рассмеялась. – Знаешь, все наоборот. Тебе не надо стоять около двери. Каждый раз, когда я оказываюсь в этом городе, дверь открывается недалеко от тебя.
«А еще я хочу поискать твою мать, – подумала я. – Найти ее в Петербурге, узнать, жива ли она и жив ли ты. Ни за что тебе этого не скажу. Но это все позже. Сейчас мне просто нужно утешить Еву – и вернуться к тебе».
Все как в прошлый раз: он, я, прощание. Только теперь я ухожу сама.
– У тебя в заложниках моя сумка, – сказала я. – Она осталась в твоей квартире. Прости, у меня там грязные носки. Короче, можешь не волноваться, надолго я ее не покину. Хорошо, что главное – на мне. – Я натянула на груди толстовку с чайкой. – Конечно, Гудвин вряд ли так просто успокоится, но ты же видел, что я могу. Я все решу.
– За это я и не переживал, – натянуто произнес Антон. – Слушай, можно я скажу? У любого трюкача силы слабеют, когда он много потратил. Со временем они восстанавливаются, но… Ты… – Он как будто изо всех сил искал слова и не находил. – Я боюсь, что у тебя сейчас не хватит сил создать там дверь.
Конечно, разумно было бы остаться в мире, где я всемогуща, где у меня есть друзья, которые меня защитят, но Еву без меня защищать некому. Она ждет меня, и я не подведу.
– И вообще, там что угодно может случиться, а я даже толком не знаю, где оно, это «там»! – раздраженно продолжал Антон. – А знаешь что? Я пойду с тобой.
– Нет! – выпалила я. Гудвин сказал, попытка пройти через дверь его убьет. – Нельзя.
Увы, слово «нельзя» никогда еще Антона не останавливало.
– Открывай, – приказал Антон. – Обычно это твоя реплика, но сейчас это скажу я: от меня будет много пользы. Я пригожусь. И еще вдруг там…
Я по глазам увидела: думает о матери. Тоже надеется, что сможет отыскать ее там, где мы окажемся. Да как же его остановить!
Единственный аргумент, который может сработать, – надавить на чувство ответственности.
– Антон, – серьезно начала я. – Ты не можешь оставить город без защиты. Ты же вроде местного супергероя! Твоя мама хотела, чтобы ты был лучшим стражем, так? Вот и будь им, сейчас это особенно нужно. На весь Адмиралтейский – Вадик без жвачек и Белла на одной ноге. На весь Литейный без тебя – никого. Просто поверь, я скоро вернусь. Жди.
Он мучительно наморщил лоб, попытался найти аргументы, но… В глубине души он знал: я права.
– Жди, – с нажимом повторила я, будто я и правда Элли, которая оставляет Тотошку привязанным на крыльце супермаркета.
– Возвращайся скорее, – нехотя произнес Антон. – Я знаю, тебе нужно к сестре, но, пожалуйста, возвращайся скорее. А то я как чудовище из «Аленького цветочка». Зачахну.
Он вроде бы шутил, вот только не улыбался. Я на всякий случай улыбнулась за него, показывая, что не восприняла его слова слишком уж всерьез.
– О! Слушай. – Антон вдруг оживился. – А ты не можешь своими способностями как-нибудь просто послать ей весточку, что с тобой все в порядке?
Я улыбнулась и покачала головой. Насколько всесильной он меня считает?
– И это тот человек, который двое суток назад сто раз сказал мне: «Уходи побыстрее»! – Я дружелюбно пихнула его кулаком в плечо.
Почувствовала, что тяну время. Сосредоточилась, пытаясь открыть дверь. Не получилось. Я видела, что Антона это обрадовало. От этого я испытала такой сокрушительный триумф, что у меня словно открылись глаза. Прозрели слепые, и глухие услышали. Он мне нравится. Мне безумно нравится Антон. Я не хочу уходить. Наверное, на самом деле он понравился мне сразу. Еще тогда, во дворе на улице Чайковского, когда он десять раз подряд орал: «Где дверь?»
Но вслух я, конечно, этого не скажу. Ему будет неловко объяснять мне, что мы просто друзья, а я просто сквозь землю провалюсь. Не хочу ставить его в неловкое положение. Не хочу все портить.
Эти мысли вызвали внутри меня такой взрыв противоречивых и острых чувств, что на их силе мне удалось создать дверь. Ее контур начал проступать из воздуха прямо передо мной. Антон разочарованно, резко выдохнул. Где-то поблизости раздался знакомый звуковой сигнал: «та-да». Почталлион! То ли Клан выкинул его на мостовую из окна, то ли кто-то из парней обронил, удирая. Антон поднял плоскую машинку и отряхнул от земли из разбитого цветочного горшка.
– Почталлион Адмиралтейского района, – благоговейно сказал он.
У меня кольнуло сердце от того, с какой любовью он относится к своей работе. Антон посмотрел на почталлион как на давно потерянного друга. Повернул ко мне осветившийся экран:
– Этот адрес! Работает.
Воссоединение с плоской машинкой чуть подсластило ему пилюлю от потери напарницы, способной закрывать двери. У меня на душе стало чуть легче. С ним все будет хорошо – найдет, чем заняться в мое отсутствие.
Антон убрал почталлион в карман джинсов и бережно вытащил оттуда сияющий ключ.
– Прихватил один на всякий случай, вдруг надо будет что-нибудь закрыть. – Он криво улыбнулся. – Закрою за тобой дверь, Ромашка. Хоть проверю, работают ли еще мамины ключи.
Я подошла и накрыла обеими руками его кулак с зажатым в нем ключом. Руки у нас обоих были холодные – две лягушки, которые решили подержаться лапами.
– Не надо, – сказала я. О нет, так вот каково это – влюбиться в кого-нибудь, так вот что это за ощущение. – Я сама за собой закрою. Тебе они еще пригодятся. Их у тебя не так уж много.
И этот порыв, волна мучительного чувства, подхватил меня и заставил сделать глупость – всего одну маленькую глупость на прощание. Я наклонилась и поцеловала его пальцы, сжимающие ключ. Запомнить ощущение: сухие, теплые костяшки пальцев. Потрясающе. Это очень грешно и плохо, наверное, надо было спросить у него разрешения, но я буду вспоминать это еще много раз. Рука Антона вздрогнула, и я торопливо выпрямилась.
– Извини, – хрипло сказала я.
Надо было просто уйти. А теперь я, скорее, сбегу. Я шагнула к двери. Антон взял меня под руку, развернул к себе и поцеловал в губы. Я резко выдохнула. Ноги чуть не подогнулись. Он прижал меня к себе за пояс, ему приходилось нагибаться, чтобы наши губы встретились, и это было так прекрасно, что меня начала бить дрожь. Я не боялась, мне было хорошо, я просто не ожидала, мозг не успевал за всем этим. Отчаянно пытался ухватить всю картину сразу, собрать по кусочкам, пока губы Антона мягко, настойчиво прихватывали мои губы, скользя по ним, едва касаясь. Почему он меня целует? Что я пропустила? Он настолько хороший друг? Ему хочется меня поддержать? Что происходит? И где правило парочки свиданий? Я чувствовала себя не всесильной принцессой, которая знает все, а Джоном Сноу из «Игры престолов», который не знает абсолютно, абсолютно ничего.
Антон отстранился. Я предполагала, что после поцелуев лица у людей довольные, взгляд страстный и все такое, но Антон выглядел каким-то оробевшим, неуверенным, и я изо всех сил обняла его. Кажется, я сделала что-то не так. Надо будет потом еще раз все вспомнить, проанализировать, а еще лучше – когда вернусь в мир с интернетом, посмотреть какой-нибудь видеокурс по поцелуям. Я вцепилась в Антона изо всех сил, и он переложил ладони с поясницы мне на голову.
– Извини, – эхом повторил он за мной. – Это было… Очень не вовремя. Иди. Ждать я умею, буду читать грустные книги и смотреть на Неву. Хочешь грустный стих прямо сейчас?
Я закивала, отчаянно прижимаясь щекой к его груди. Голос у Антона был осторожный, неловкий, и мне хотелось показать ему, что все хорошо, что мне все понравилось. Я подумаю обо всем этом потом, сейчас нельзя, а то я никогда не уйду. Антон провел рукой по моей спине и прочел:
Он остановился. А я подумала: «Хочешь, новые падежи предложу тебе? Предложи».
– До скорого, Ромашка, – прошептал Антон и отстранился.
Я в последний раз обвела взглядом свой прекрасный город. Свет фонарей проспекта, темное здание Стражи, Антона с неловкой улыбкой на лице. Он сделал шаг назад, показывая, что не стоит у меня на пути. Я уже изучила его мимику вдоль и поперек – и поняла, что он делает усилие, чтобы улыбаться и не делать прощание грустнее, чем надо. Я шагнула через дверь, а потом, не оглядываясь, потянула ее за собой, аккуратно закрывая сразу, чтобы Антон не вздумал тратить на меня драгоценный ключ. Сделала шаг сквозь холод, ступила на твердую землю – и сразу поняла, что совершила ошибку.