Глава 14. Темные дворцы
Но тихи струи невской влаги,
И слепы темные дворцы.
Я похоронила эти воспоминания так глубоко, что возвращаться из них было как выплывать со дна реки. Когда в глазах прояснилось, я поняла, что свет вокруг вечерний, я лежу на чем-то твердом, и мне снова двадцать лет, а не пять. Архив… Антон! Мы только что были там вместе. Потом я разбила артефакт, а теперь… Так, я в главном холле Стражи. Узнаю гигантское окно, через которое могла бы пролететь целая стая птеродактилей. Свет, падающий сквозь него, был розовым и теплым. Где-то там, снаружи, начинался закат.
Вот только… стекло ко мне слишком близко. Я прямо под ним, на подоконнике. В памяти с трудом всплыло, что окно расположено высоко над входными дверьми. Я медленно повернула голову – и вздрогнула. Так вот почему я вижу этот зал под новым углом. Я лежу на подоконнике гигантского окна, оно возвышается прямо надо мной, как огромный глаз доброго чудовища, и от пола меня отделяет метров пять.
– Предвосхищая твой вопрос, отвечу, что это не я тебя туда забросил, – сказали мне.
Я до побелевших костяшек вцепилась в край подоконника и посмотрела вниз. На ступеньке белоснежной мраморной лестницы сидел Гудвин. В моем воспоминании он выглядел моложе, но выражение лица у него сейчас было такое же, как в тот момент, когда он закрыл передо мной призрачную дверь. Сосредоточенное. Спокойное. Без лишних эмоций.
Мы были вдвоем. В здании – тишина.
– Почему я… здесь?
Я осторожно села, задумалась о том, чтобы спрыгнуть, и в ужасе отбросила эту мысль. От высоты в животе сжалось, тут сломанными ногами не отделаться. Гудвин пожал плечами.
– Тебя туда забросило либо само здание, либо твоя сила. Ты была без сознания, я хотел помочь, но твое тело просто уплыло от меня и приземлилось там. Может, спустишься?
Похоже, мое тело даже без сознания не доверяло ему и хотело оказаться подальше. В окнах кабинета Павла Сергеевича, которые выходили в холл, было темно, лиловые лампы для комнатных растений больше не горели, холл освещал только красный свет заката. Сколько времени прошло? Где Антон?
Гудвин встал со ступенек. Я прижалась спиной к стеклу. Воспоминание уже поблекло, и все же… Это действительно мой отец. Как странно. А потом я поняла еще кое-что. Папа – человек практичный, в детстве он велел мне и даже маленькой Еве «почаще включать голову». И самым разумным решением для него сейчас было бы… На его месте я бы сделала именно это. Его единственное оружие против меня все еще с ним.
– Зачем мне спускаться? – звенящим, жалким голосом, который самой противно было слушать, спросила я. – Снежинка еще у тебя. Ты хотел вложить ее мне в руку, пока я без сознания, чтобы я исчезла отсюда и оставила тебя в покое.
Я попыталась разглядеть, есть ли снежинка у него в кармане, но брюки широкие, не понять. От паники у меня взмокли ладони, заскользили по краю подоконника. Боюсь высоты, боюсь отца, боюсь тишины, которая накрыла все здание. И еще боюсь того, что…
– Я создала этот город, – выдавила я.
– Значит, это все-таки был артефакт памяти… Так и думал. На твоем месте я его бы и выбрал. Я забрал из хранилища все артефакты этой категории, но, похоже, что-то я упустил в идиотской местной картотеке.
В первую, февральскую, встречу с Гудвином я тоже подумала, что мы схоже мыслим: изворотливые, хитрые. Ну вот, теперь многое объяснилось.
– Где… Антон?
– Где-то с моими ребятами. Они, как ты понимаешь, его просто обожают, после стольких-то лет. Бедный неудачник. Уже почти сбежал от них – и выбрал худшее место, чтобы спрятаться. Так что время у нас есть, никто не помешает.
Голос у отца был деловитый, будто мы коллеги на бизнес-конференции. У меня сжалось горло. Я должна спасти тех, кого привела сюда, но, может быть, спасать уже некого.
– Этот мир создала я, – выдохнула я, зациклившись на этой мысли. – А ты отнял его у меня и остался здесь?
– Я еще утром все тебе рассказал. Ни в чем не соврал.
Просто упустил буквально парочку деталей. Как там отец сказал Антону… «Понимание – самая дорогая валюта в мире»? Вот теперь я точно понимала больше, чем в нашу утреннюю семейную встречу, после которой отец недосчитался дворца.
– Почему здесь… появляются двери? – через силу спросила я. – После той… Первой.
– Сам удивился. Когда я оказался здесь, все думал, что проснусь, но нет. Жил обычной жизнью, а двери то и дело открывались снова, из них вылетали вещи, такие же призрачные, как они сами. Я, как ты понимаешь, думал о тебе – все ждал, что через одну из дверей ты явишься сама.
Уверена, такая перспектива его не радовала.
– Ты как будто хотела напомнить о себе, – без особого энтузиазма продолжал отец. – Чтобы город о тебе не забыл. А может, чтобы не забыл я. Вообще-то я первым сообразил, что предметы, которые появляются из дверей, могут иметь особые свойства. Ты любила всякие игры, это было бы в твоем духе. Замечала, что все артефакты – это вещи, которые ты в детстве видела вокруг себя? Никаких сложных или непонятных предметов, все по-детски простое: очки, конфета, сережка. Предметы редко повторяются. Ты была очень наблюдательной, Таня. Постепенно я даже начал тебя бояться. Но потом ты действительно явилась в город, и я понял, что боялся зря: ты ничего не помнишь.
Февральскую сцену во дворце Гудвина я тоже сейчас понимала лучше. Отцу нравилось играть со мной, не выдавая себя, нравилось чувство власти. А увидев, что Антон мне дорог, он решил поиграть и с ним.
Как же неспокойно жилось Гудвину со времен моего февральского визита! Он тут же отменил перемирие и ускорил работу по сбору артефактов на своей ферме, потому что знал, знал и боялся: я сюда вернусь. Он хотел избавиться от меня руками Антона, а когда не получилось, взялся за дело сам.
– Форму некоторых артефактов я узнавал, – задумчиво протянул Гудвин. – Твои игрушки, мои вещи, вещи твоей матери. Но потом Журавлев и компания развели бурную деятельность, начали собирать артефакты, раздавать всем подряд. Я решил, что вполне имею право собирать их сам. – Он задрал голову и посмотрел на меня. – Спустись оттуда, а? Ты же боишься высоты. Я тебя не трону, даже не подойду. Поговорим, ничего больше.
Ну конечно, конечно.
– Говорят, ты знаешь все, – глухо проговорила я и будто заново заметила, как же пол от меня далеко. Одно неверное движение, и костей не соберешь. – Это же выдумка?
Отец заколебался, но потом вспомнил правило, которому я следовала всю жизнь, а теперь уже не могла вспомнить: вдруг он меня этому и научил? Если хочешь что-то получить, дай что-то взамен. Отношения людей – это обмен услугами.
– Даже у меня голова кружится на тебя смотреть. У тебя не кружится? Слезь, и я отвечу. Не совру, не бойся.
Умный ход. Я бы не стала подчиняться, но голова действительно кружилась. Наверное, я высоты и в детстве боялась.
– И как мне спуститься?
– Ты у меня спрашиваешь?
Да, и правда… Я постаралась унять быстро бьющееся сердце. Вряд ли поблизости есть пятиметровая лестница. В этом мире сделать что-то особенное, например открыть волшебную дверь, у меня получалось, когда я чувствовала что-то плохое – или хорошее, как в тот раз у Антона на кухне. Главное – хоть что-то чувствовать.
Плохие эмоции куда сложнее контролировать, так что… Я села на край подоконника и крепко взялась за край. Попыталась среди всего этого крушения, в его отчаянной тишине хоть на секунду вспомнить, каково чувствовать себя счастливой, – и мне на ум пришла самая неподходящая для этого сцена. Молчаливые, промокшие, мы с Антоном сидим на автобусной остановке в Коломне – не той, что город с зефиром, а той, которая район нашего города, нашего, нашего. Получается, Антон тогда прогонял меня не потому, что ненавидел. Он хотел меня спасти, чтобы ему не пришлось использовать снежинку. Наше молчание на пустой остановке вдруг обрело совсем другое значение. Одни и те же воспоминания могут быть прекрасными или ужасными, могут менять краски – смотря как на них посмотришь.
То, что случилось пятнадцать лет назад, в тот вечер… Да, я поранилась, мне было страшно, но нашлось в этих воспоминаниях и кое-что прекрасное. Во дворе был маленький Антон. Я видела его. Видела Вадика, Беллу, Юсуфа, мать Антона, ту самую, о которой столько слышала. И еще – мать Беллы, энергичную седую женщину, которая на моих глазах встала с носилок, а потом еще пятнадцать лет работала в Страже. Двух врачей скорой помощи, мрачного мужчину и круглолицую женщину, я встречала в этом, волшебном мире совсем недавно: выжившие трюкачи, которые пили с нами чай перед тем, как Антон выставил всех из здания Стражи. Парочку старшеклассников, которая в моем воспоминании целовалась на скамейке, – точнее, их выросшую версию – я видела в феврале. Видимо, это Марк и Зоя, стражи Смольнинского района, которых недавно угробили клановцы.
Дар трюкачей получили те, кто был в тот день рядом со мной. Мой детский ум, не умеющий управлять своей силой, создал мир со странными, но вполне логичными законами. Мир, где волшебные предметы могут даровать людям исполнение желаний. Мир, где у некоторых есть суперсилы, как у моей Барби. Кого еще я наделила способностями? Соседей по лестничной площадке, лиц которых не помню? Почему дара трюкача нет у Беллы?
Вопросы оставались, но во всем этом точно была система. Вадик жевал жвачку Love Is – и у него появился дар закрывать двери именно ею. Антон держал в руке снежок – и вот, пожалуйста. У матери Антона из кармана выпали ключи, когда она достала телефон. Мой отец закрыл дверь у меня перед носом – и вот она, его способность. С остальными, видимо, примерно так же: то, как именно трюкачи закрывают волшебные двери, связано с тем, что они делали в тот, первый момент. Интересно, приходилось ли Марку с Зоей целоваться, чтобы дверь закрылась?
И, конечно, Журавлев. Первый трюкач, основатель Стражи, единственный, кто понимал двери. Я четко вспомнила последнее, о чем думала перед тем, как папа застал меня в моем волшебном мире и выставил, чтобы остаться там самому. Я думала, что позвоню в свою любимую передачу и ее ведущий поймет, что со мной случилось. И действительно, понял и помог. Все как обещал.
Насколько мощным был тот всплеск силы, что город и без меня продолжал жить? Как Большой взрыв: импульс невероятной мощности привел в движение что-то огромное, и оно ожило, обретая форму и собственные законы. Видимо, люди – и вселенные – способны на такое только в детстве.
Я неосознанно создала копию Петербурга со всеми жителями, и мой добрый мир заставил их забыть тот вечер и большую часть того, что было до. Пытался защитить их сознание, чтобы они не страдали без интернета и мобильной связи, а еще без своих родственников, которые остались в других городах. Чтобы начали с чистого листа. Звучит довольно пугающе, но я ведь тогда сделала это ненарочно. Да я и представления не имею, как это сделала!
Получается, те же люди есть и где-то в настоящем Петербурге. Живут своей жизнью – и не знают, что у них есть дополнительная версия, порожденная неукротимой силой пятилетки, которой перерезал вену осколок елочной игрушки. Мой отец тогда чуть не уничтожил меня, а теперь ломает созданный мной мир, как злой ребенок. Он испортил своей жадностью место, которое должно было помогать и дарить радость всем внутри его.
Но все же система работает: я на себе ощутила, что в этом мире чувствуешь себя счастливее. Павел Сергеевич на много лет потерял желание свести счеты с жизнью. Я вспомнила неряшливо одетого, болтливого и приставучего Вадика, который всегда гулял один. Его взрослая версия, которую я знала, определенно прошла большой путь. Я невольно улыбнулась. Антон угостил Вадика жвачкой – и с тех пор тот делится жвачкой с ним. От этой мысли тревога чуть разжала на мне тиски.
Я посмотрела вниз. Надо спуститься. Разобраться с Гудвином. Защитить моих прекрасных, хрупких друзей. Что такое пять метров, когда тому, кто тебе очень дорог, нужна твоя помощь.
Под ногами у меня появилась ступенька винтовой черной лесенки с перилами. Потом еще ступенька и еще. Они создавались из ничего, из пустоты – но чему удивляться, если весь этот мир был создан из ничего. Мои желания здесь имели значение – я воспроизвела по памяти лестницу, которую видела в галерее со стеклянным потолком. Лестница доросла до пола и остановилась. Узкая, миниатюрная, как для гномов, хрупких дам – или детей.
Я попробовала ногой ступеньку. Если начну спускаться, а лестница исчезнет… Нет, нельзя бояться таких мелочей. Все будет хорошо. Антона бесил мой непробиваемый оптимизм, но сейчас пора почувствовать его еще разок. Я взялась за перила и спустилась по винтовой лестнице с гордо поднятой головой, не торопясь, чтобы Гудвин понял: я его не боюсь. Хотя я очень, очень боюсь – и его, и загреметь всеми костями на пол. Перила под рукой были успокаивающе настоящими: гладкость черной краски на металле, твердые крупинки там, где краска лежала неровно. Когда я шагнула на пол, лестница растаяла, оставив в воздухе крупинки сияющей голубой пыльцы. Потом погасли и они. Отец встал со ступенек. Сделал шаг мне навстречу через холл. Я сделала шаг назад.
– Ты украл у меня город.
– Не драматизируй, ты сама разрешила мне в него войти. И ты была ребенком, Таня. Думаешь, смогла бы использовать все возможности этого мира? Поиграла бы и бросила.
Я выдавила смешок:
– Извинений не будет, да? Может, хотя бы за то, что оставил меня истекать кровью и дверь закрыл?
– Хватит делать из меня злодея. Я просто не заметил, что ты сильно порезалась. Ты не плакала, а обычно орала от любого ушиба. У меня был тяжелый день, я не разобрался. Как ты помнишь, потом я все-таки пришел к тебе, тогда и увидел дверь. Я понимаю, тебе хочется лелеять свои детские обиды. – Гудвин примирительно поднял руки. – Да, я один раз толкнул тебя сильнее, чем следовало. Но в остальном у тебя было совершенно обычное, счастливое детство. Этого ты не помнишь, да?
Он мог бы вешать эту лапшу мне на уши, и я бы поверила, если бы только что не побывала в шкуре девочки, которой была когда-то. Она была тихой, испуганной и робкой, и мне было жаль ее до слез. Я поняла, что надо сменить тему, пока ярость не вскипела во мне в полную силу. Мои двери уже разнесли Юсуповский дворец – не хочется лишиться еще и здания Стражи.
– Ты обещал ответить на вопрос, – хрипло произнесла я. – «Гудвин знает все» – это легенда, так? Ты сам же ее и запустил, ничего сверхъестественного ты не знаешь.
Отец заколебался, но, похоже, решил ответить честно.
– Да. Это мой бизнес-слоган, чтобы Стража и остальные были в тонусе. Я подумал, раз уж назвался именем волшебника, почему бы не придать себе немного таинственности? На самом деле, чтобы знать то, что я знаю, достаточно наблюдательности и здравого смысла. У нас с тобой их в избытке, а у остальных людей кот наплакал.
Как вы судно назовете, так оно и поплывет. Взяв имя Гудвина, невозможно не стать мошенником, да? И посмотрите-ка – пытается такими дешевыми приемчиками склонить меня на свою сторону. Внутри меня опять начала расти ледяная волна гнева, и я с трудом ее подавила.
– За дверьми – реальный мир, – сказала я. – Никто, кроме нас, не может пройти через них, потому что мы единственные, кто существует в одном экземпляре.
– Бинго. – Отец щелкнул пальцами. – Молодец. Ты как-то ухитрилась создать полную копию города – со всеми, кто на тот момент в нем был. Ты не скопировала только четырех людей: себя, родителей и сестру. Думаю, твоя мать и Ева тоже смогли бы ходить через двери туда-сюда. Мне кажется, ты задумывала эту способность как подарок, чтобы ты смогла пригласить нас сюда. Первое время я был потрясен твоей силой, всем, что ты ухитрилась создать неосознанно, в секунду, просто силой своих желаний, но за пятнадцать лет привык к этой мысли.
Отец говорил медленно, будто нарочно тянул время, чтобы понять, как добраться до меня, преодолеть холл, который нас разделяет. Я видела: разок его рука слабо дернулась к карману. Снежинка точно там, и он хочет застать меня врасплох, отвлечь, чтобы приблизиться. Я сделала пару шагов назад, увеличивая расстояние между нами. Если он в настроении поболтать, дам ему такую возможность, чтобы заработать самую дорогую валюту в мире.
– Что произошло с теми, кого ты выбросил за дверь?
– Строго говоря, ничего страшного. Когда выталкиваешь местного жителя за дверь, он просто соединяется со своей оригинальной версией. Оригиналу начинают сниться сны о жизни здесь, частенько он становится чуть больше похож на свою местную копию, которая обычно более успешная и счастливая. Копия как бы… встраивается в него. Оригинал через несколько дней забывает обо всем, что здесь было, и просто живет дальше, зачастую чуть лучше, чем раньше. Первое время я много экспериментировал – и с этим тоже.
Экспериментировал с тем, что толкал за призрачный порог людей, которые считали, что умрут, и в целом так оно и было. А близкие здесь и воспринимали их как умерших. Какой же подонок.
– Не делай такое лицо, – с раздражением сказал Гудвин. – Никаких злодейств я тут не творил, никого не убил. Заметь, мои люди не устраивали поножовщину, ни в кого не стреляли, я четко дал им понять: единственное, что им разрешено, – это выбрасывать местных за двери. И то лишь в последние полгода, до этого у нас со Стражей было милое, сладкое, доброе перемирие. Не кипятись. Вон, посмотри на Журавлева – живет себе и не помнит про этот мир, а тут его считают гением, портрет со стены только недавно сняли. Есть, правда, небольшая группа местных, для которых падение за дверь смертельно, они исчезают полностью, – но их меньшинство.
– Это ты тоже экспериментами выяснил?
Папа пожал плечами:
– Слушай, я мог бы притвориться, как мне жаль, изобразить раскаяние, но ты уже не ребенок, давай говорить на равных. Я на всю катушку использовал возможность, которую получил. Разве ты обычно не делаешь то же самое?
– Как ты понял, что можешь отсюда выходить? – спросила я, следя за его рукой.
Пока что мы были в равновесии, на нашей шахматной доске – патовая ситуация, и пусть она продержится еще хоть немного. У него есть оружие против меня, но он пока им не воспользовался. А что есть у меня?
– Большинство дверей – просто бледная копия той, первой, – сказал Гудвин. Он постоянно прохаживался, как будто хотел скрыть момент, когда подойдет близко. Я отступала. – Они дают артефакты, но через них не пройти даже нам с тобой. А бывают двери поярче, и сияние за ними не обжигает. Один раз я из любопытства приоткрыл одну такую пошире и увидел очертания нашей старой квартиры. Решил рискнуть. К тому времени я уже подкопил артефактов, которые способны искусственно создать дверь. Вроде того, который дал в феврале Антону, чтобы он помог тебе вернуться домой. Я вышел за дверь, закрыл ее за собой. Напугал своим появлением новых хозяев квартиры. Прогулялся по Петербургу и вернулся сюда с помощью артефакта.
Видимо, тогда он и понял: раз артефакты не теряют силы в реальном мире, можно их там и продавать. Интересно, как именно он это делает? Дома я полгода пыталась найти в интернете упоминания о чем-то подобном, но увы.
И было во всей этой ситуации кое-что очень глупое. Отец точно не раскаивался – и все равно я ждала, что он скажет, как ему жаль. Если ты однажды кого-то любил, чувство не может исчезнуть без следа. Когда-то я очень любила папу.
– Ты мне сердце разбил.
Эти слова вырвались у меня как последний, отчаянный аргумент, но отец просто сказал:
– Ты очень впечатлительная. Есть много отцов, которые творили вещи гораздо хуже.
– Просто признай. Признай, что ты сделал! – В голосе у меня зазвенели слезы. Свою способность оставаться спокойной я точно переоценила. – Я же была маленькой!
Отец повысил голос. То, что я не желаю его понять, его сердило.
– Наш брак с вашей матерью разваливался. Я спас вас с Евой от страданий, которые сопровождают любой развод. Хватит! Мое детство было куда хуже, и с моими чувствами никто не носился. Ты не боялась за свою жизнь, тебя любили мать и сестра, так что не раздувай.
– Антон сказал, ты всем в этом мире говорил, что у тебя нет детей!
– Хотелось перевернуть страницу. Это что, преступление? Я слишком рано завел семью и сам-то пожить тогда еще не успел.
Во мне разверзалась бездна, с каждой секундой все глубже. От родителей хочешь слепой любви, и когда не получаешь ее… Не знаю, какое выражение лица у меня было, но отца оно разозлило окончательно.
– Знаешь, я тоже был молодым, любил стихи, красоту, стал архитектором, чтобы создавать здания вроде этого. – Он махнул рукой на мраморную лестницу. – Но реальность любого сломает. Все мечты разбиваются. Работаешь, не спишь ночами из-за детей, а когда еще и не везет, это невыносимо. – Отец приближался ко мне, продолжая говорить, а я замерла на месте, как животное в свете фар. – Легко выдавать праведные тирады, когда ты молод, но однажды рутина и тебя погребет. Давай поговорим нормально. Власти в этом мире нам обоим хватит, если справедливо ее поделить.
Он остановился в нескольких шагах от меня, и я почувствовала себя такой же бессильной, маленькой и несчастной, как в тот день, когда он втолкнул меня в комнату и закрыл дверь.
– Ты понятия не имеешь, через что я прошла. – Голос у меня звенел. – И я не позволю тебе больше ничего у меня отнять!
Последнее слово отдалось отчаянно громким эхом от всех стен, от него содрогнулось все здание. Гудвин настороженно огляделся – и сделал еще один шаг ко мне.
– Милая моя, успокойся. В здании сейчас сто пятьдесят моих людей и трое стражников. Четверо, считая тебя. На твоем месте я бы…
Что бы он сделал на моем месте, я не узнала. Меня оглушила бессильная, бешеная ярость. Мои маленькие трагедии ничего не значили для отца, и больше мне не нужно его разрешение – ни на что. Раздался пронзительный звон, мне показалось, весь мир взлетел на воздух, но это были просто стекла. В холл выходит семь окон: зал стражников, кабинет Павла Сергеевича, огромное окно, похожее на глаз доброго чудовища. Они разлетелись, как от ударной волны, – и осколки полетели в отца. Он закрыл голову руками, и этот беспомощный жест заставил меня остановиться.
Гудвин медленно отнял руки от головы и посмотрел на сотни осколков, замерших вокруг него. Острые, как иглы, они были направлены на него, но так и зависли в воздухе. Из огромного разбитого окна тянуло сквозняком, красный свет заката теперь беспрепятственно проникал в комнату, отражался от битых стекол. Они сияли, как драгоценности.
Каждая клетка моего тела ныла от горькой злобы – и здание будто почувствовало ее вместе со мной. Весь мир вздрогнул и подскочил, как замок, построенный из детских кубиков. Отец правит этим миром, но я могу отнять у него все. Тогда я позволила ему скрыться от меня здесь, бросить меня, но больше нет, хватит.
Стена за моей спиной затрещала, и хруст камня отдался у меня во всем теле. Один из гигантских светильников у основания лестницы закачался и рухнул, разбив под собой плитку. В воздухе вдруг появился новый запах – а я все-таки учусь в строительном колледже, и моих убогих знаний хватило, чтобы понять, из чего этот запах состоит. Мазут, солярка, креозот. Озон, уголь, гарь. Поблизости раздались голоса, звук катящихся по плитке колесиков чемодана. Кто-то бежал.
Раздался приятный звуковой сигнал: «пам-та-да-да-дам». Механический женский голос произнес: «Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на скорый поезд номер сто пятьдесят семь Санкт-Петербург – Москва, отправление в…» Стены зала вокруг нас начали осыпаться, превращаясь в голубые хлопья из того же материала, что и призрачные двери. Но волшебство, прекрасное и доброе, заставлявшее их сиять, исчезло. Мутно-голубые хлопья падали, как снег. За ними все яснее показывался тот же зал, только в нем появились спешащие по своим делам люди с чемоданами. Они не замечали нас. Не замечали разбитых стекол, висящих в воздухе. Повторился мелодичный звуковой сигнал, с которого в моем мире – обычном мире – начинаются объявления на вокзалах.
– Нет, – выдохнул Гудвин, и я поняла, что достигла цели: он напуган. – Не делай этого. Таня!
А казался таким всесильным… Я думала об этом равнодушно, отстраненно – ярость отняла у меня все силы, и я ничего больше не чувствовала.
«Нумерация вагонов начинается с хвоста поезда», – сказал механический голос.
Голубые ошметки волшебного мира сыпались вниз и растворялись, не долетев до пола. Пусть от моего Изумрудного города ничего не останется. Только мы: отец и дочь на Витебском вокзале. Больше никакого волшебства, никаких дверей, артефактов – он все равно забрал их у меня, все у меня отнял, разрушил мое детство, так зачем мне все это теперь?
– Не надо, – повторил Гудвин. – Остановись.
Он шагнул было ко мне, но нас по-прежнему разделяла стена битого стекла. Я никогда больше не буду бесправной и бессильной, он больше не толкнет меня так, чтобы я не могла удержаться на ногах. Отец отнял у меня столько всего – приятно знать, что я кое-что могу отнять у него. Он сделал еще шаг и поморщился, наткнувшись на осколки. Отступил. Даже когда вокруг нас облетали голубыми хлопьями потолок и стены, осколки были настоящими. Пусть они останутся острыми до последнего, исчезнут только тогда, когда весь этот мир исчезнет. Таково мое желание.
– Послушай… – Отец резко выдохнул, будто нашел аргумент. – Ты должна кое-что понять.
Хладнокровие в любой ситуации – вот что помогло ему добиться успеха. Он всегда играл до последнего, но я не буду его слушать. Больше этот номер не пройдет.
– Таня! Твой друг умрет, если ты это сделаешь. Антон. Он умрет.
Его слова пробивались ко мне как сквозь толщу воды.
– Ты… Сказал… – Язык у меня еле ворочался. – Что все просто… Соединятся… С… С… Оригиналом.
– Те, у кого он есть, – да.
Я почувствовала острую боль в голове:
– Врешь.
– Я вру реже, чем все думают. Просто правда никому не нравится. – Гудвин выставил перед собой руки, не двигаясь с места, и коснулся ближайшего осколка. Тот упал на пол. – Если ты все разрушишь, люди в этом мире сольются со своими реальными версиями. Все, кроме тех, кто в реальном мире уже мертв, и кроме детей, которые за эти пятнадцать лет родились только здесь.
– Антон… Не… Ребенок, – выдавила я, пытаясь понять его.
– Да. И в нашем с тобой, обычном мире он мертв. Поэтому он исчезнет вместе со своим городом. Без следа. Как и пара тысяч других людей, у которых оригинальной версии просто нет.
Осколки стекла яростно надвинулись на него со всех сторон, остановившись в паре миллиметров от кожи, и отец со свистом втянул воздух, нелепо замер на месте, неспособный и пальцем шевельнуть.
– Я не вру, – выдохнул он, глядя мне в глаза.
Антон… Нет, я не… Мысли с трудом протискивались сквозь мою ярость, но тусклые хлопья начали осыпаться вокруг нас медленнее. У меня мороз прошел по коже, паника смела на своем пути все, даже гнев. Я должна прекратить, я не могу навредить ему, но как вернуть все обратно? Надо успокоиться. Не позволю ему так глупо умереть. Снова раздался мелодичный сигнал, за ним – объявление о поезде. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Магию может порождать не только боль, но и радость. Я вспомнила, как мы с Антоном бродили по Дому мод, как нас застигла за вешалками продавщица. Если отец не врет, если в реальности его правда больше нет… Пусть Антона защитит хотя бы этот мир.
Голубые хлопья в воздухе слабо засияли – и начали собираться обратно в стены, потолок, люстру. Все вставало на свои места, заслоняя торопливых людей на вокзале, чемоданы, туристов, которые фотографировали интерьер на телефон. Стихли их шаги. Стихли объявления о поездах.
Я обвела взглядом разбитые стекла, захотела все починить – и они начали возвращаться в окна. Скоро каждый осколок стекла, прозрачного и цветного, встал на место. В центральном холле Стражи снова было чисто и тихо. Только я – и тот, кто вернул себе свою ферму.
Папа инстинктивно отряхнул пиджак, будто думал, что на нем могли остаться стеклянные крошки. Я оглядела зал, стараясь не заплакать. Признать свою власть иногда труднее, чем признать ее отсутствие. Этот мир странно создан, но он создан так, как я хотела. Если в этом мире все немного счастливее, чем в том, если он создан для чудесных волшебных игр и исполнения желаний, как я могу его разрушить? Он больше не мой – но и не Гудвина. Он принадлежит тем, кто живет в нем. Чувства у них настоящие, и этого достаточно. Приступ ярости прошел. Я убрала гнев, горе и печаль обратно в свое сердце и спросила:
– Что случилось с Антоном? Там, в реальности? От чего он умер?
– Я не знаю. Но в какой-то момент решил проверить, как там его невыносимая мамаша, и она его оплакивала.
– Ты… Правда мог привести ее сюда?
– Нет, конечно. Вряд ли кто-то с той стороны может сюда пройти. Кто-то, кроме нас с тобой.
Как это грустно: в том мире мать потеряла Антона, в этом – он потерял ее.
– Послушай, Таня, давай договоримся? – сказал отец, и в его голосе наконец-то была просьба. – Оставь этот мир мне. Он лучшее, что со мной было. Иди и живи своей жизнью – ты добьешься успехов, а я ни в чем тебе не буду мешать. Я давно наладил там торговлю артефактами, у меня есть деньги, много. Клянусь, я отдам их тебе.
Я вспомнила, как в феврале торговалась со Стражей за премию, и сжала зубы. Избавиться от отца я никогда не смогу, потому что мы похожи. Все, чему я училась у него до пяти лет, стало мной. Голоса, которыми говорили с нами когда-то, постепенно становятся нашим собственным голосом.
– …Подстрою так, чтобы ты думала, будто выиграла в лотерею. Купишь новую квартиру, да что угодно. Я все тебе компенсирую.
«Компенсируй мою сломанную жизнь, скотина», – подумала я. И вдруг почувствовала облегчение. Мне всегда казалось, что никто не полюбит меня, если я не буду полезной. Но если наши представления о себе – отголоски того, что мы узнали о себе детьми, то вот она, правда. Мой отец не любил меня. И Еву, и маму. Наверное, он просто не способен любить по-настоящему. Я могу стать самой полезной на свете, но этого не изменить.
Я подумала об Антоне, о Вадике и Белле. О том, какими встретила их пятнадцать лет назад, о том, какие они сейчас. Белла спросила, все ли у меня хорошо, даже когда ее мать лежала на носилках. Антон поделился с Вадиком жвачкой, хотя Вадик тогда никому не нравился. Доброта – это суперсила, которой никто не замечает. И даже в мире, где все должны быть счастливы, мой отец не способен быть добр ко мне. Его рука тянется к карману, где лежит снежинка.
И тогда я поняла главное. В этой мысли не было триумфа, только грусть.
– Я создала этот мир, чтобы сбежать от тебя, – прошептала я сквозь сжатое горло. – А потом сама разрешила тебе прийти сюда.
Разрешила. Вот оно, главное слово, вот где ошибка: я воспринимала отца как властелина этого мира. Но властелином был не он. Я дала ему власть над этим местом. А значит, я могу и…
– Я забираю у тебя власть, папа. Ты больше не сможешь закрывать двери. Открывать замки. Что бы еще ты ни мог здесь, я отнимаю у тебя это право.
– Не смеши.
– Это мой мир, – еле слышно проговорила я. – И я лишаю тебя власти над ним.
Прямо перед отцом из воздуха проступила сияющая голубая дверь – и сразу открылась настежь. Мне и пальцем не пришлось для этого шевельнуть. Моего желания было достаточно.
Отец зло потянулся к ручке двери, чтобы захлопнуть ее. Его рука прошла сквозь сияние, как проходили сквозь него руки всех остальных. Никто не может коснуться двери как настоящего, плотного предмета. Никто, кроме меня и него. Ну, теперь – кроме меня. Отец все щупал раму двери, не веря, что больше не может ее коснуться, но это было все равно что трогать проекцию на световом шоу. Никаких артефактов эта дверь не предлагала, только приглашала проваливать. Лицо у отца застыло – лицо дельца, который лихорадочно пытается продумать следующий ход.
– Дверь вернет тебя домой, в обычный мир, – глухо проговорила я, не приближаясь к нему. – Уходи.
Отец тяжело дышал. Нас по-прежнему разделяли метров двадцать, и по моему взгляду он понял: я не дам ему их пересечь. И тогда он посмотрел на меня как на врага.
– Думаешь, ты лучше меня? Ну не знаю. Ты опять сбежала из дома без спроса, прямо как в тот день. Годы идут, а ты все так же думаешь только о себе, да? Ты уверена, что время в реальном мире не движется, пока ты здесь?
Он говорил со мной как с тем, кого надо одолеть, обхитрить, а не как с тем человеком, который любит его – или хотя бы когда-то любил. Он говорил со мной, стараясь задеть больнее. Такая власть у него еще осталась.
– В прошлый раз я дал Антону уникальный артефакт, – продолжил отец. – Я позаботился о тебе, вернул тебя, как Элли в Канзас. Пожалел и тебя, и Еву. Хотел, чтобы у вас все было хорошо, а ты и этого не оценила. Я уступил тебе настоящую драгоценность, чтобы ты вернулась домой без потери реального времени. Но в остальных случаях, когда переходишь из одного мира в другой, время в каждом из них продолжает идти как обычно.
Врага можно одолеть и словами. Я сипло втянула воздух. То, чего я боялась, когда попала сюда зимой, произошло теперь, когда я была к этому не готова. Если отец не врет, если время в реальности продолжает идти как обычно… Я пропала из дома на два дня, и где-то там, в настоящем мире, Ева в ужасе. У меня внутри все заболело. О нет.
– Хочешь, чтобы я ушел? Я ухожу. Играй со своими игрушками сама. Но ты у нас такая хорошая, такая праведная. Обижена, что я ушел в тот день, что ухватился за шанс на новую жизнь. – Отец криво усмехнулся и чуть качнулся мне навстречу. – Ты сделала то же самое.
И с этими словами он шагнул в голубое сияние. В главном зале Стражи осталась только я – и мерцающая голубая дверь. На секунду мне захотелось войти в нее, помчаться домой, сказать Еве, как мне жаль. Нет, не сейчас. Я закрыла дверь, и она исчезла. Даже разбитое сердце моей сестры не важнее, чем жизни тех, кто пришел в это здание, чтобы защитить меня. Сто пятьдесят человек против троих. Не знаю, хватит ли у меня силы спасти их, если они… Я отчаянно прислушалась. Ни звука, будто здание вымерло.
Как мне найти Антона? Где в здании худшее место, чтобы прятаться? Эта мысль успела обжечь меня острым страхом – а потом я вспомнила про артефакт, который использовала в феврале. Тогда я сломала его вслепую, не представляя, какое действие он оказывает. А сейчас поняла: если этот мир чувствует мои желания, значит, дело было не в том, что мне вовремя попался удачный артефакт, нет. В глубине души я сама захотела, чтобы его действие было именно таким, – и мое желание было услышано. Артефакт всегда приводил меня к Антону. Пусть приведет и в этот раз.
И я бросилась вверх по лестнице.