Глава 12

Глава 12

После праздника Артём попытался меня поймать у выхода из школы. Разумеется. Потому что мужчины очень любят слово «не сейчас», если произносили его сами. Но когда это слово возвращают им — внезапно оказывается, что разговор всё-таки срочный, важный и не терпит отлагательств.

Дети уже ушли вперёд: Егор — между мной и Максимом, уставший, счастливый и липкий от школьного сока; Вика — с лицом охранника премиального ада, готовая, кажется, лично укусить любого, кто нарушит покой нашей семейной стаи.

— Алина, подожди, — сказал Артём.

Я остановилась. Медленно. Очень медленно. Потому что если резко — можно было не сдержаться. А я всё ещё старалась быть женщиной, а не криминальной хроникой.

Максим тут же чуть отступил в сторону. Не ушёл. Но и не встал грудью. И я снова отметила это с какой-то странной благодарностью — он не присваивал ситуацию, но и не оставлял меня одну в неловкости. Редкий талант.

— Что ещё? — спросила я.

Артём смотрел не на меня. На Максима. Конечно. Потому что мужчины часто чувствуют угрозу не тогда, когда женщине больно, а когда рядом с ней появляется кто-то другой.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу. Представляешь, как бывает.

Он стиснул зубы.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

Я даже засмеялась.

— Нет, Артём. Как ребёнок здесь ведёшь себя ты. Потому что до сих пор не понял: у тебя больше нет ко мне доступа по умолчанию.

Егор переводил взгляд с него на меня и обратно. Мне это не нравилось. Совсем. Я уже открыла рот, чтобы закончить разговор, но тут Артём неожиданно сказал:

— Я не думал, что ты так быстро найдёшь замену.

Воздух застыл. Точнее, нет — это я застыла. От неожиданности. От наглости. От того, насколько мелким может быть мужчина, если его самооценка поцарапана.

Максим рядом очень тихо выдохнул. А у меня внутри вдруг стало абсолютно спокойно. Так бывает перед самым точным ударом.

— Замену? — переспросила я. — Ты сейчас серьёзно?

— Я просто…

— Нет. Подожди. Давай разберёмся. Ты приходишь на мой юбилей. Говоришь, что уходишь к беременной бывшей жене. Потом лезешь к ребёнку, звонишь мне с чужих номеров, а теперь стоишь у школы и предъявляешь мне за мужчину, который просто помог моему сыну не чувствовать себя брошенным. Ты совсем охренел?

Вика за моей спиной тихо, но очень отчётливо сказала:

— Мам, я тебя обожаю.

Артём покраснел.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? Что я должна была стоять здесь одна, с глазами вдовы и табличкой «не подходите, я скорблю по мерзавцу»? Ты серьёзно недооцениваешь мою занятость.

Он шагнул ко мне, но остановился, заметив, как напрягся Максим. О, это было даже красиво.

Не показательно.

Не театрально.

Просто в мужском теле вдруг собралась готовность.

И Артём это увидел. Понял.

— Мам, — тихо сказал Егор, — мы домой пойдём?

Я наклонилась к нему и тут же смягчилась.

— Да, зайчик. Сейчас.

Потом выпрямилась и посмотрела на Артёма так, как, наверное, смотрят на пятно на любимом платье: уже не страшно, но очень досадно.

— Всё. Разговор окончен.

— Не окончен, — процедил он.

— Для тебя, может быть. Для меня — да.

И тут вмешался Максим. Впервые. Голос у него был ровный, но от этой ровности у меня по спине прошёл мороз.

— Она сказала достаточно ясно.

Вот и всё. Никаких угроз. Никакого альфа-самцового рыка. Просто одна фраза взрослого мужчины, который не играет в сцену, а защищает границу. И почему-то именно это сработало лучше любого скандала.

Артём перевёл на него взгляд. Злой. Уязвлённый. Слишком человеческий для того, кто хотел выглядеть благородно.

— Я сам разберусь со своей женщиной.

— Я не твоя женщина, уже нет, — ответила я.

И, не дожидаясь больше ничего, взяла Егора за руку.

— Вика, идём.

— С удовольствием, — отозвалась дочь.

Мы пошли к выходу. Максим — рядом. Я чувствовала спиной взгляд Артёма, как чувствуют порез на пальце — вроде мелочь, а жжёт.

Уже на улице, на свежем морозном воздухе, я наконец выдохнула. Снег скрипел под ногами. Из труб над школой в небо поднимался голубоватый пар. Двор был залит вечерним светом фонарей, и всё вокруг выглядело до нелепого мирно.

— Мам, — сказал Егор. — Ты выиграла.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ну… с ним. Ты выиграла.

И вот тут мне стало совсем нехорошо. Потому что это не должно было быть для ребёнка игрой с победителями и проигравшими.

— Нет, зайчик, — тихо сказала я. — Здесь вообще никто не выиграл.

Он нахмурился, подумал и в итоге выдал:

— Тогда он просто тупой.

Максим рядом коротко хмыкнул.

— Тоже версия.

Я покосилась на него.И вдруг мы оба улыбнулись — очень коротко, очень странно, почти заговорщически. Потому что иногда дети умеют свести взрослую трагедию к формулировке, которая снимает половину пафоса. А это уже почти исцеление.

Мы дошли до машины. Максим помог Егору устроиться сзади, потом придержал дверь Вике. Дочь, к моему глубокому изумлению, пробормотала:

— Спасибо.

Это был большой шаг. Настолько большой, что я почти заподозрила у неё температуру снова.

Когда дети уселись, между мной и Максимом вдруг наступила та неловкая пауза, в которой взрослые люди либо начинают суетиться, либо внезапно говорят что-то настоящее.

Он засунул руки в карманы. Я плотнее запахнула куртку. Снег ложился на его тёмные волосы редкими хлопьями и тут же таял.

— Спасибо, — сказала я. — За сегодня. И за то, что… не полезли.

Он чуть склонил голову.

— Мне показалось, вам не нужен был спасатель. Вам нужен был свидетель.

Я уставилась на него. Потому что это опять было слишком точно.

— Это вы всегда так страшно понимаете людей или только женщин с собаками?

— Только тех, кто сначала кусается шутками, а потом делает вид, что не болит.

Я замолчала. На секунду стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь школьного автобуса.

— Вы сейчас опять опасно близки к тому, чтобы мне понравиться, — сказала я наконец.

Сказала — и сама чуть не задохнулась. Боже. Что я несу. Но было поздно. Слова уже вышли. И морозный воздух вокруг них только красиво клубился, как сцена в фильме, где взрослые люди внезапно перестают притворяться деревянными.

Максим посмотрел на меня. Долго. Очень спокойно. А потом ответил:

— Я рискну.

И всё. Никакого торжества. Никакой улыбки победителя. Только эта его дурацкая сдержанность, от которой у меня всё внутри снова дрогнуло.

Из машины высунулась Вика.

— Мам. Если вы закончили строить напряжение на свежем воздухе, я мёрзну.

Я закрыла глаза.

— Господи, за что мне такая дочь.

— За характер. Очевидно.

Максим рассмеялся. Тихо. И от этого смеха во мне почему-то стало светлее. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы я уехала домой не с мыслью об Артёме. А с мыслью, что, возможно, конец одной истории не обязательно делает мир пустым. Иногда он просто освобождает место.