Глава 18

Глава 18

Через два дня Максим поцеловал меня. И это было так не похоже на всё, что я успела себе напридумывать, что после я ещё долго сидела в машине и смотрела перед собой, как женщина, которой только что вернули что-то давно потерянное — и она пока не уверена, имеет ли право это взять.

День был сам по себе тяжёлый. На работе всё валилось из рук. Поставщик дважды путал накладные, бухгалтерия просила срочно «проверить одно маленькое расхождение», которое по масштабу уже тянуло на семейную драму с цифрами, а в середине дня Егор позвонил из школы и сообщил, что Гусь почему-то выл на балконе, когда они уходили.

К вечеру я чувствовала себя так, будто по мне катался каток, но даже это не помешало телу предательски оживиться, когда телефон высветил его имя.

Максим

До сих пор у меня в контактах так и было:

не «Максим ветеринар»,

не «доктор собачий»,

а просто Максим.

И уже одно это говорило обо мне кое-что, чего я пока не хотела формулировать вслух.

— Привет, — сказала я, принимая звонок.

— Привет. Ты очень занята?

— Только если ты сейчас предлагаешь ограбить банк или завести третью собаку.

— Нет. Я стою у твоего дома.

У меня внутри всё сразу стало не таким. Воздух, сердце, позвоночник — всё.

— Зачем?

— Соскучился.

Ну вот как с ним вообще можно было разговаривать после такого? Без подготовки. Без официального предупреждения. Без возможности сначала присесть. Я закрыла глаза. Очень медленно выдохнула.

— Это запрещённый приём, — сказала я.

— Знаю. Но честный.

Через десять минут я уже спускалась вниз, одновременно злясь на себя, на него и на то, как легко моё тело откликалось на мужскую прямоту, если за ней не стояло никакого дерьма.

Максим ждал у машины.

Без цветов.

Без пафоса.

Без внезапного «я всё понял».

Просто мужчина в тёмной куртке, который приехал потому, что соскучился. И, может быть, именно в этой простоте было что-то бесконечно сильное.

— Ты быстро, — сказал он, когда я подошла.

— Я просто не успела придумать достойный отказ.

— Повезло.

— Ещё не факт.

Он открыл мне дверь, и я села в машину, уже понимая, что пропала чуть сильнее, чем собиралась. Мы просто поехали. Без особого плана. К набережной.

Город был вечерний, глубокий, влажный от недавно растаявшего снега. Фонари отражались в тёмной воде длинными золотыми дорожками, а деревья вдоль набережной стояли чёрные и тонкие, как наброски тушью по серой бумаге неба. Красиво было до щемящего. Та красота, которая ничего не обещает, но так подходит к моментам, когда ты вдруг снова начинаешь что-то чувствовать.

Мы шли медленно. Я — в пальто, с руками в карманах. Он — рядом, спокойный, тёплый, с той редкой мужской энергией, которая не теснит, а просто окружает.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Хреново. А у тебя?

— Уже лучше.

— Это потому что я рядом?

— Да.

Господи. Я даже остановилась.

— Ты иногда специально говоришь такие вещи, чтобы я забывала все защитные механизмы?

— Нет. Просто не люблю делать вид, что мне всё равно.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри снова поднимается этот дурацкий, нежный, страшный прилив. Потому что да. Потому что мне тоже было уже не всё равно.

Мы прошли ещё немного, потом сели на скамейку у воды. Вокруг почти никого не было — только редкие люди с собаками, пара бегунов и мы. Словно город нарочно дал нам кусок тишины.

— Тебя отпустило? — спросил Максим спустя какое-то время.

Я знала, о чём он. Об Артёме. О боли. О том, что жило во мне всё это время как воспаление.

— Не до конца, — честно сказала я. — Но уже не болит так, чтобы мешало дышать.

Он кивнул.

— Это хорошо.

— А тебя что-нибудь держит?

— В смысле?

— Ну… бывшие. Невысказанное. Чувство вины. Всё это взрослое кладбище.

Максим усмехнулся.

— Нет. У меня давно никого не было.

— Почему?

Он посмотрел на воду. Тёмную. Медленную. Почти чёрную под вечерним небом.

— Потому что после смерти сестры я как-то… замолчал внутри. Работал. Жил. Существовал. Но без желания кого-то в себя впускать.

— А сейчас?

Он повернул ко мне голову. Очень медленно. И этого движения оказалось достаточно, чтобы у меня всё внутри снова сжалось.

— А сейчас ты.

Я не смогла сразу ответить. Потому что на такие слова хочется реагировать красиво. Женственно. С умом. А у меня в голове в этот момент было только:

Боже.

Он чуть придвинулся. Не резко. Не навязчиво. Просто ближе. И я не отодвинулась. Вот это, наверное, и было главным ответом.

— Можно? — спросил он тихо.

И, клянусь, эта его привычка спрашивать разрешение убивала меня сильнее любого напора. Потому что когда мужчина оставляет тебе право выбора, отказаться сложнее всего.

Я кивнула. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но он понял. Конечно, понял.

Максим коснулся моей щеки рукой так осторожно, как будто я была не живым человеком, а чем-то очень ценным и очень уязвимым. Пальцы у него были тёплые. Шершавые чуть-чуть. Настоящие.

А потом он поцеловал меня. Не жадно. Не резко. Не как мужчина, которому надо что-то доказать. А как человек, который действительно долго думал, можно ли, и теперь точно знает, что хочет именно этого. И я…

Господи.

Я просто растаяла.

Не сразу. Сначала испугалась. Сначала внутри всё задрожало от той самой памяти тела, которая после предательства делает даже нежность почти опасной. А потом вдруг поняла, что не боюсь. Что мне хорошо. Что поцелуй может не забирать, а возвращать.

Дыхание.

Тепло.

Женщину во мне.

Когда он отстранился, мы оба ещё несколько секунд молчали.Потому что ну что тут скажешь?

«Спасибо, я снова чувствую лицо»?

«Надо же, вы не врёте губами»?

«Господи, можно я теперь ещё пять минут просто посижу и не буду взрослой»?

— Ну, — выдохнул Максим, — вроде живы.

Я нервно рассмеялась.

— Не уверена. Возможно, я частично умерла и переродилась в дурочку.

— Мне нравится эта версия тебя.

— А мне страшно.

— Я знаю.

Я посмотрела на него.

— Откуда?

— У тебя после поцелуя глаза стали как у человека, который одновременно счастлив и готов бежать в лес.

— Точная диагностика.

— Профессиональное.

Я закрыла лицо ладонями.

— Господи, Максим. Я правда не знаю, что с этим делать.

Он отвёл мои руки от лица. Мягко.

— Ничего не делать. Просто быть. Понемногу.

— А если я сорвусь?

— Тогда я поймаю.

— А если испугаюсь?

— Тогда подожду.

И вот на этих словах у меня внутри окончательно что-то разломалось. Не в плохом смысле. Скорее — треснула старая броня, под которой уже не помещалось всё живое. Я сама потянулась к нему. Поцеловала. Уже без разрешения. И это было, наверное, лучшим ответом, который я могла дать.